Душ мало что смыл с этой ночи. Глаза были сухими, пульсировали от избытка слез; голова раскалывалась тупой, навязчивой болью. Если бы я могла исторгнуть из себя еще слезы, я бы это сделала, но я была выпита до дна.
Стоя перед зеркалом в полный рост, я оглядывала карту своего изувеченного тела. Шрам над бровью – бледный полумесяц. Зубчатая линия, вытравленная вдоль голени. Созвездие рубцов на колене. Ужасный, сморщенный шрам поперек ребер.
Половина меня, казалось, теперь была выкована из металла. Три из четырех раздробленных ребер теперь скреплялись блестящими пластинами. Трубка, когда-то насильно введенная в грудь, чтобы заставить спавшееся легкое снова дышать, после того как эти самые ребра его проткнули. Моя коленная чашечка, кропотливо собранная из осколков, не говоря уже о разрыве передней крестообразной связки, потребовавшем отдельной хирургической эпопеи. Обе берцовые кости, большая и малая, скреплены штифтами и пластинами.
Все это – изломанная, жуткая картография на правой стороне моего тела.
Плечо и голова тоже не избежали своей участи; плечо, вывихнутое и навсегда отмеченное шрамом, и сотрясение мозга третьей степени, которое украло две недели моей жизни, стерев саму аварию, пока воспоминания не вернулись – жестоким, отсроченным ударом. Тот день, день, когда я вспомнила, навсегда останется худшим днем моей жизни.
Никто не знал точных, ужасающих механизмов произошедшего. Мистер Террип знал лишь голые факты: мой брат и я, авария почти два года назад. Он погиб. Я выжила.
Я выбрала бледно-желтый сарафан, его ткань была легкой и струящейся, намеренно контрастируя с тяжестью, которую я несла. Без кофты, хотя я знала, что, скорее всего, пожалею об этом; в книжном магазине мистера Террипа вечно царила бодрящая прохлада около четырнадцати градусов по Цельсию. Он легко перегревался, факт, который, по какой-то причине, никогда не переставал меня забавлять. Возможно, размышляла я, он поддерживал арктический холод просто для того, чтобы увидеть, как я дрожу.
«Ты сегодня непростительно поздно, Азалия», – укоризненно заметил мистер Террип, не отрывая взгляда от своего гроссбуха, хотя я уже добрых полчаса слонялась среди стеллажей.
Легкая, неподдельная улыбка тронула мои губы. «Мне лестно, что вы вообще удостоили мое отсутствие вниманием, мистер Террип».
«Я тут пытался тебя раскусить», – проговорил он, наконец подняв глаза, его взгляд чуть сузился, изучая меня.
«Раскусить меня, да?» – хихикнула я, качая головой.
«Ты кажешься… не от мира сего», – изрек он, и я фыркнула.
«Не думаю, что я вообще от мира сего, мистер Террип», – криво улыбнулась я, на мгновение выдержав его взгляд. «Видите ли, – начала я, заговорщицки склоняясь к его столу, – у меня есть одна проблема. И будьте снисходительны, мистер Террип, потому что эта проблема, по моему скромному мнению, поистине, фундаментально неразрешима». Я рискнула бросить взгляд; его нос уже снова уткнулся в газету. Превосходно. Мысленно дала себе пять за успешное уклонение от дальнейшего допроса.
С довольной ухмылкой, играющей на губах, я удалилась в свое излюбленное святилище: потертое, уютное кресло, запрятанное в тихом уголке, и достала книгу.
Один наушник в ухе, я позволила мыслям унести меня, мой разум одновременно впитывал печатные строки и музыкальный ритм. Мистер Террип вечно ворчал, чтобы я сосредотачивалась на чем-то одном, убежденный, что моя многозадачность приведет к эпидемии «мозговых сбоев». Он просто не понимал, что я – национальный чемпион по многозадачности, виртуоз продуктивности, почти агент ЦРУ по литературному поглощению. Ему было до меня далеко. Интересно, а как называют женщину-сутенера? Сутенерша? Пимпесса? Пимпинелла?
«Как называют женщину-сутенера?» – задумчиво произнесла я вслух, адресуя вопрос скрытому за газетой мистеру Террипу.
«Азалия, читай свою книгу», – вздохнул он, и в его голосе прозвучало тяжелое, притворное разочарование. Я прикусила губу, чтобы сдержать смешок.
После часа, проведенного в объятиях вымысла, знакомое беспокойство снова начало шевелиться. Жажда приключений звала.
«Может, я могу что-нибудь для вас сделать?» – спросила я, прислонившись к его столу. Он отмахнулся от меня пренебрежительным жестом, и мне пришлось приложить неимоверное усилие, чтобы не показать ему язык.
Ладно. Я решила упиваться тем фактом, что мой музыкальный плейлист, по любым здравым меркам, был совершенно и абсолютно безумен.
Это был головокружительный калейдоскоп жанров. Невероятно широкий, даже. «Edge of Seventeen» Стиви Никс могла плавно перетечь в «Electric Love» BØRNS, за которой следовала «Too Much Love Will Kill You» Queen, затем «Edge of Darkness» Greta Van Fleet и «Butterflies» Кейси Масгрейвс. Черт возьми, у меня было все, от The Beach Boys 50-х до Backstreet Boys конца 90-х, и все, что между ними и за их пределами.
Но очевидные хиты часто не «задевали струны моей души», так сказать. «Africa» Toto, бесспорно, великолепна, но «Hold the Line» по-настоящему меня заводит. «9 to 5» Долли Партон – икона, но «Love Is Like a Butterfly» говорит с моей душой. Банальности – это прекрасно, но истинное искусство часто кроется глубже, в неожиданных закоулках.