— Ты боишься, что он увидит меня через окно, — его голос был тихим, но в нем слышался металл. — Боишься, что он поймет, что ты была не в магазине, а в баре. И что фляжку тебе дал мужчина.
Я отвела взгляд, разглядывая свои шлепанцы. Носок одного из них был испачкан в дорожной пыли. Галлюцинация моего счастья растаяла.
— Спасибо за это, — я протянула ему фляжку. — И за то, что подвез. Это… это было круто. Правда. Как в кино, только без спецэффектов и с настоящим ветром.
— Оставь себе, — он оттолкнул мою руку с фляжкой. — Принесешь завтра в магазин.
— Завтра? — я удивленно моргнула. — Ты… ты придешь в книжный?
— Тебе нужно вернуть мне мою вещь, не так ли? — он приподнял бровь. — Или ты решила, что это подарок в честь нашего несостоявшегося свидания за молочным коктейлем?
— Это не было свиданием! — вспыхнула я. — Это была гуманитарная миссия по твоему окультуриванию!
— Иди домой, Лайла, — он снова надел шлем, отсекая меня от своего лица. — И постарайся не падать с кровати этой ночью.
Я постояла секунду, глядя, как он разворачивает байк. Грохот мотора разорвал тишину, и Грей исчез в темноте, оставив после себя лишь запах выхлопных газов и странное покалывание в пальцах.
Я глубоко вздохнула, выпрямила спину — насколько позволяла боль — и зашагала к дому. Фляжка в кармане толстовки казалась тяжелой, как слиток золота. Или как бомба с часовым механизмом.
Дом встретил меня привычным запахом застоявшегося горя. Свет в гостиной был приглушен, но я видела силуэт отца в его любимом кресле. Телевизор бубнил что-то о прогнозе погоды, но никто его не слушал.
— Азалия? — голос матери из кухни был сухим, как старая газета.
Я зашла на кухню. Мама сидела за столом, бессмысленно глядя в пустую чашку. Перед ней стояла ваза с завядшими цветами, которые я принесла три дня назад. Теперь они выглядели как маленькие трупики на стеблях.
— Принесла? — отец вошел в кухню, потирая лицо ладонями. Он выглядел старым. Гораздо старше своих лет. Смерть Джейка выпила из него все краски, оставив только серую злость и жажду забытья.
Я молча достала фляжку и поставила ее на стол. Металл звякнул о дерево, и этот звук показался мне оглушительным.
Отец нахмурился, глядя на дорогую вещь.
— Что это? Где самогон от Донни?
— Магазин был закрыт, — я начала свою заготовленную речь, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я встретила… знакомого Аарона. Из колледжа. Он сказал, что это лучшее, что можно найти. Домашнее производство, очень крепкое.
Отец недоверчиво взял фляжку, открутил крышку и понюхал. Его лицо чуть расслабилось. Запах Грея — терпкий и мощный — заполнил кухню.
— Хм. Пахнет серьезно, — он сделал глоток, зажмурился и шумно выдохнул. — Да… это не ослиная моча Донни.
Он сел за стол и снова приложился к фляжке. Мама потянулась к нему, и он молча передал ей «лекарство». Они пили из фляжки Грея, и мне стало тошно. Это было похоже на осквернение чего-то чистого.
— Иди к себе, — бросил отец, не глядя на меня. — И убери наконец это битое стекло в углу.
Я молча взяла веник. Каждый наклон заставлял мои ребра стонать, а штифты в колене — скрипеть в воображаемой агонии. Но я убирала. Осколок за осколком. Это была моя вечерняя молитва. Искупление греха, который я не совершала, но за который несла ответственность.
Когда я наконец поднялась в свою комнату и закрыла дверь на щеколду, силы покинули меня. Я рухнула на кровать, даже не зажигая свет.
В темноте комната Джейка за стеной казалась живым существом. Я слышала, как тишина в ней дышит.
«Ты была последним лицом, которое он видел».
Слова отца крутились в голове, как заезженная пластинка. Я закрыла глаза и вдруг увидела Грея. То, как он смотрел на меня в переулке. Как он коснулся моей щеки.
Он сказал, что я напоминаю им о потере. Он был прав. Я была выжившим осколком, который колол их глаза каждый день.
Я достала телефон и открыла гугл-карты. «Книжный магазин Террипа». Зачем я позвала его? Зачем предложила вернуть фляжку там? Он же презирает меня. Он сказал, что предпочел бы никогда больше не слышать мой голос.
Но он приехал. И он дал мне этот самогон.
Я перевернулась на бок, стараясь найти положение, в котором спина не будет так сильно гореть. Завтра будет новый день. Еще один день в моей «картографии шрамов».
— Шугар, — прошептала я в подушку. Название прозвучало глупо и по-детски, но в нем была какая-то надежда.