Грей слушал молча, не перебивая. Его рука легла на мою спину, именно туда, где под платьем скрывался ожог от ремня безопасности. Его прикосновение было теплым и тяжелым.
— Ты не виновата в дожде, Лайла. И ты не виновата в том, что он решил тебя спасти. Это был его выбор. Самый мужской выбор, который он мог сделать.
— Но я осталась сломанной, — я наконец посмотрела на него, и слезы, которые я так долго сдерживала, потекли по щекам. — Я — разбитая ваза, Грей. Я не знаю, как жить в мире, где всё напоминает о том, что я — лишь тень его жизни.
Грей резко подался вперед. Он взял моё лицо в свои большие ладони, заставляя смотреть прямо в его темные, горящие глаза.
— Ты не тень, Лайла. Ты — свет. Ты — та, кто заставляет мистера Террипа улыбаться. Та, кто не затыкается, когда всем остальным страшно. Ты выжила не для того, чтобы быть памятником его смерти. Ты выжила, чтобы жить.
Его лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. В его взгляде была такая сила, такая непоколебимая уверенность, что мой собственный мир на секунду перестал рушиться.
— Грей… — выдохнула я.
Он не ответил словами. Он просто накрыл мои губы своими.
Это не было похоже на поцелуи из книг, которые я читала в магазине. В этом поцелуе не было слащавости. Это был столкновение двух штормов. Он был соленым от моих слез и горьким от правды, которую мы оба несли в себе. Грей целовал меня так, будто пытался передать мне свою силу, будто хотел заполнить мои трещины собой.
Я ответила, запуская пальцы в его густые волосы, притягивая его ближе. В этот момент моё колено не болело. Ребра не сжимались от страха. Был только он — его вкус, его запах, его твердые руки, удерживающие меня на краю бездны.
Когда он отстранился, мы оба тяжело дышали. Грей прижался своим лбом к моему, не выпуская моё лицо из рук.
— Никогда больше не говори, что ты сломана, — прорычал он. — Ты самая целая вещь, которую я когда-либо встречал.
Я не знала, что ответить. В моей голове всё еще шумел ветер, но теперь это был ветер перемен.
Мы провели на этом гребне еще час. Мы не говорили о боли. Мы говорили о пустяках — о том, что он ненавидит кантри, и о том, что я тайно мечтаю написать книгу о мистере Террипе. Грей рассказывал о своей работе в баре, о том, как он любит скорость, потому что в ней нет места мыслям.
Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в невероятные оттенки фиолетового и оранжевого, он поднялся.
— Пора возвращать тебя старику, пока он не объявил план «Перехват».
— Он не объявит, он слишком занят Стивином Кингом, — я улыбнулась, подавая ему руку.
Обратный путь казался короче. Я прижималась к Грею, и на этот раз это не было жестом отчаяния. Это было жестом принадлежности.
Он высадил меня у магазина, когда сумерки уже начали сгущаться. Мистер Террип как раз запирал дверь. Он посмотрел на нас, поправил очки и едва заметно кивнул Грею.
— Завтра? — спросила я, снимая шлем. Мои губы всё еще горели от его поцелуя.
— Завтра, Лайла. И постарайся не спорить с полками.
Он завел мотор и умчался, а я стояла на тротуаре, глядя ему вслед.
— Ну и как твоя «перспектива»? — участливо осведомился мистер Террип, подходя ко мне.
— Она… — я запнулась, пытаясь подобрать слово. — Она настоящая, мистер Террип. Пугающе настоящая.
— Это лучшее, что может быть в жизни, Азалия, — он положил руку мне на плечо. — Настоящее всегда пугает, потому что оно требует от нас быть собой. Пойдем, я провожу тебя до угла.
Я шла домой, и впервые за два года мне не хотелось бежать. У меня была тайна, спрятанная в складках синего платья и в привкусе его губ. У меня был Грей. И хотя я знала, что впереди еще много боли и невысказанных обвинений, этой ночью я заснула без страха.
Потому что «завтра» наконец-то перестало быть угрозой. Оно стало обещанием.
10 глава
"Азалия"
Возвращение домой после того, как тебя целовал Грей Нокс, — это всё равно что нырять в ледяную прорубь сразу после горячей сауны. Тепло еще теплится под кожей, дыхание всё еще сбито, а в ушах звенит отголосок рокота мотора, но реальность уже смыкает над тобой свои холодные, затхлые челюсти.
Я вошла в дом через заднюю дверь, стараясь не скрипеть половицами. В воздухе витал запах пригоревшего бекона и чего-то кислого — верный признак того, что мать пыталась приготовить ужин, но передумала на полпути, предпочтя более жидкую диету.
— Где ты была? — голос отца донесся из гостиной. Он не был громким, но в нем вибрировала та опасная нота, которая обычно предшествует буре.