— У мистера Террипа, — я замерла в дверях, не снимая сумки. — Было много новых поступлений. Я помогала с инвентаризацией.
Я не лгала — технически. Я действительно помогала. Просто я умолчала о двухчасовом побеге в мир, где небо пахнет свободой, а не перегаром.
Отец вышел в коридор. Его майка была помята, взгляд — расфокусирован. Он посмотрел на меня, и я почувствовала, как под его тяжелым взором моё новое, хрупкое счастье начинает съеживаться.
— Террип… — он сплюнул это имя, как горькое семечко. — Старый дурак. Набивает твою голову сказками, пока твоя мать здесь едва держится.
Я посмотрела мимо него. В гостиной на диване сидела мать, обняв себя руками. Она смотрела в выключенный телевизор, и её лицо было похоже на маску из папье-маше, которая начала разваливаться от влаги.
— Я принесла продукты, — сказала я, проходя на кухню. — Приготовлю что-нибудь нормальное.
— Нам не нужна твоя еда, Азалия, — бросил он мне в спину. — Нам нужен покой. Тот самый покой, который ты у нас отняла.
Я закрыла глаза, вцепившись пальцами в край кухонной столешницы. Не сегодня. Пожалуйста, не сегодня. Я всё еще чувствовала вкус Грея на своих губах. Я не хотела, чтобы эти ядовитые слова смыли его.
Ночь прошла в полузабытьи. Я лежала, прислушиваясь к звукам дома: приглушенные споры внизу, звон стекла, тяжелые шаги. В какой-то момент я достала телефон и долго смотрела на пустой экран. У меня не было номера Грея. У меня не было ничего, кроме обещания «завтра».
А что, если завтра он не придет? Что, если, вернувшись в свой мир, он понял, что я слишком… сложная? Слишком «поломанная», как он сам выразился?
Утро встретило меня дождем. Типичный летний ливень Теннесси — тяжелые капли барабанили по крыше, напоминая о той самой ночи, которую я пыталась забыть. Колено ныло так сильно, что мне пришлось опереться о стену, чтобы дойти до ванной. Карта моих шрамов сегодня горела багровым цветом.
— Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик, — лаконично заметил мистер Террип, когда я ввалилась в магазин, промокшая до нитки.
— Доброе утро и вам, мистер Террип, — я попыталась отжать край платья. — Это просто дождь. Он… навевает воспоминания.
— Дождь — это просто вода, Азалия. Воспоминания — это то, что ты сама выбираешь нести в руках вместо зонта.
Он протянул мне полотенце. Я благодарно приняла его, кутаясь в мягкую ткань. В магазине было прохладно, пахло старой кожей и мятным чаем, который старик заваривал каждое утро.
— Он придет? — спросил мистер Террип, пристраивая очки на кончик носа.
— Не знаю. Мы не… у нас нет расписания.
— У таких, как он, нет расписания. У них есть инстинкт. А ты для него сейчас — как маяк в тумане.
Я не успела ответить. Рокот мотоцикла разрезал шум дождя. Грей не просто приехал — он ворвался в эту серую реальность.
Он вошел в магазин, стряхивая воду с кожаной куртки. Его волосы были мокрыми, по скулам стекали капли, делая его похожим на какую-то древнюю, суровую статую, ожившую под дождем.
— Ты промокнешь, — это было первое, что я сказала, глупо глядя на него.
— Уже, — Грей подошел ко мне. Он проигнорировал мистера Террипа и взял меня за руку. Его пальцы были холодными, но хватка — такой же надежной, как вчера. — Пошли.
— Куда? Грей, на улице ливень!
— Именно поэтому. В дождь никто не смотрит по сторонам.
Я посмотрела на мистера Террипа. Он просто махнул рукой, мол, «иди уже, всё равно от тебя сегодня толку не больше, чем от пустой полки».
Грей вывел меня на задний двор магазина — там был небольшой навес, заваленный старыми ящиками и какими-то досками. Дождь стеной падал всего в полуметре от нас, создавая вокруг плотный, вибрирующий занавес.
— Что случилось? — спросила я, глядя в его серьезные глаза. — Ты какой-то… другой сегодня.
Грей прижал меня к стене. Не грубо, но властно. Его руки легли на мои плечи, и я почувствовала, как он напряжен.
— Я думал о том, что ты сказала. Про вазу. Про то, что ты — тень.
— Грей…
— Молчи, Лайла. Слушай меня.
Он наклонился, и его лоб коснулся моего. Я видела каждую темную ресничку, каждую черточку на его лице.
— Мой отец был таким же, как твой. Только он не пил. Он просто… исчезал. Частями. Сначала из нашего дома, потом из моей жизни. А когда он окончательно ушел, он оставил меня с матерью, которая винила меня в том, что я похож на него. Я вырос, чувствуя себя виноватым за своё лицо, за свой голос, за само своё существование.
Я замерла. Я впервые видела трещину в его броне. Грей Нокс, несокрушимый и дерзкий, рассказывал мне о своей собственной боли.
— Я долго думал, что я тоже поломан, — продолжал он, и его голос вибрировал у моего самого уха. — Что я просто мусор, который подобрали с обочины. Но потом я понял: шрамы — это не признаки слабости. Это знаки того, что ты сражался и выжил.