Он отстранился и посмотрел на мою руку, где из-под рукава платья виднелся край шрама.
— Твои родители пытаются утопить свою боль в тебе, потому что они трусы. Они не могут справиться со своим горем, и им проще сделать виноватой тебя. Но ты не имеешь к этому отношения, слышишь? Ты жива. И это единственный факт, который имеет значение.
Слезы смешались с каплями дождя на моем лице. Я прижалась к его груди, слушая, как бешено колотится его сердце. В этот момент я поняла: Грей не просто «парень из бара». Он был моим зеркалом. Темным, треснувшим, но единственным, в котором я видела себя настоящую, а не ту версию, которую придумали мои родители.
— Почему ты это говоришь? — прошептала я в его куртку.
— Потому что я не хочу, чтобы ты погасла, Лайла. Я слишком долго искал этот свет, чтобы позволить ему исчезнуть в какой-то дыре в Теннесси.
Он приподнял мой подбородок и поцеловал меня. На этот раз поцелуй был долгим, медленным, со вкусом дождя и чего-то горько-сладкого. Это было обещание. Не «долго и счастливо», а «я буду здесь, когда станет темно».
— Грей, — я отстранилась, глядя на стену дождя. — Завтра… будет тяжело. У Джейка день рождения.
Я почувствовала, как его руки на моих плечах сжались сильнее.
— Они будут пить. Сильнее, чем обычно.
— Я приеду, — сказал он. Это не было предложением. Это был приказ.
— Нет, ты не можешь. Отец… если он увидит тебя…
— Мне плевать на твоего отца, Азалия. Я приеду. Будь готова в семь. Мы уедем оттуда. Хотя бы на одну ночь.
Я смотрела на него и знала, что спорить бесполезно. Грей Нокс решил стать моим щитом, и у меня не было сил отказаться от этой защиты.
Мы простояли под навесом еще долго, слушая, как дождь утихает, превращаясь в легкую изморось. Когда мы вернулись в магазин, мистер Террип посмотрел на нас и ничего не сказал. Он просто налил Грею чашку своего мятного чая, и, к моему удивлению, Грей взял её и выпил.
Вечером, когда я возвращалась домой, небо прояснилось. Звезды начали проглядывать сквозь рваные тучи. Я шла, и моё колено почти не болело. В голове крутилась одна мысль: завтра — день рождения Джейка. День, который всегда был для меня персональным кругом ада.
Но в этот раз у меня был Грей. И впервые за два года я чувствовала, что у меня есть шанс не просто пережить этот день, а победить в нем.
Я вошла в дом. Отец уже сидел за столом, перед ним стояла наполовину пустая бутылка. Он не посмотрел на меня.
— Завтра, — прохрипел он. — Не забудь купить цветы. Лилии. Он любил лилии.
— Я помню, папа, — сказала я, проходя к лестнице.
Я помнила всё. Но теперь я знала: я не обязана нести эту память в одиночку. В семь вечера за мной приедет «правило», которое изменит все правила моего мира.
И я собиралась открыть ему дверь.
11 глава
Четырнадцатое июня. Дата, которая в календаре моей семьи была обведена не красным, а густым, траурно-черным цветом. День рождения Джейка. День, когда мой брат должен был задувать свечи на торте, открывать подарки и смеяться тем самым заливистым смехом, который, казалось, мог разогнать любые тучи. Но вместо этого четырнадцатое июня стало днем, когда тишина в нашем доме становилась настолько плотной, что её можно было резать ножом.
Я проснулась задолго до будильника. Моё тело, этот причудливый механизм из плоти и титана, сегодня работало со сбоями. Колено пульсировало в такт участившемуся сердцебиению, а ребра ныли, напоминая о каждом резком вдохе. Встать с кровати сегодня было сродни восхождению на Эверест.
Спустившись вниз, я увидела «алтарь». На кофейном столике, очищенном от вчерашних бутылок, стояла фотография Джейка в траурной рамке. Рядом — ваза с белыми лилиями. Их аромат, тяжелый, приторный и тошнотворно-сладкий, заполнил всю гостиную. Для большинства людей лилии — это символ чистоты, но для меня они пахли смертью. Они пахли тем самым днем, когда я стояла у разрытой могилы и не понимала, почему я всё еще дышу, а он — нет.
Мать сидела на диване, не шевелясь. Её глаза были красными, а лицо — серым, как пепел. Перед ней стоял стакан. Десять утра. Она уже начала свой путь в беспамятство.
— Он бы хотел, чтобы мы праздновали, — прошептала я, подходя к ней. — Помнишь, как он любил шоколадный торт с двойной глазурью?
Она медленно повернула голову. В её взгляде не было любви. Только бесконечная, выжигающая пустыня.