– Ой, у меня нет денег, – смущенно смеюсь я. – Я не буду ничего заказывать, я просто…
Не успеваю договорить. Она разворачивается и уходит, оставляя меня одну, с чувством унижения и острой неприязни к самой себе. Второй раз за вечер.
Да уж, Аззи, ты сегодня в ударе.
В такие моменты мне особенно не хватает мистера Террипа. Ему можно доверить все.
Он так хорошо умеет делать вид, что слушает.
Через пару минут та же официантка возвращается. Сообщает, что они закрываются, и мне пора уходить.
И вот я снова на улице. Иду обратно по Ред-стрит, той же дорогой. В голове стучит одна мысль: как я скажу отцу, что у меня нет ни его самогона, ни его двадцати долларов?
Взгляд сам собой находит ту скамейку. Где сидел незнакомец. Тот, что отказался от моего предложения выпить молочный коктейль.
А зря. Я была бы отличным компаньоном для молочного коктейля. По крайней мере, мне так кажется.
И все равно, часть меня хочет встретить его здесь снова. Глупо, конечно. Но я верю во вторые шансы.
Говорят, первое впечатление – самое важное. Наверное, в этом моя главная проблема. Мне отчаянно нужно научиться производить хорошее первое впечатление.
Хотя… скорее всего, я его больше никогда не увижу.
Технически, я его и не видела толком.
Только силуэт. И голос. Его удивительный голос.
Надо прекратить об этом думать. Он сказал мне ровно три слова, и те были скорее упреком.
Готовься, мистер Террип. Завтра у нас с тобой будет долгий разговор. Очень долгий.
2 глава
Азалия
Подъездная дорожка хрустит гравием под шинами, и знакомый холодный ужас сжимает горло. Свет в окне горит – одинокий, зловещий желтый глаз в ночной тьме дома.
Я глушу мотор. Тишина оглушает, усиливая стук крови в ушах. Рука замирает на дверной ручке.
Может быть… всего лишь хрупкая надежда… может, они не злы? Может, просто уснули, забыв погасить свет? Внезапно образ того загадочного незнакомца со скамейки кажется спасением, желанной альтернативой этому порогу. Любое место, только не сюда.
Замок поддается с тихим щелчком. Я проскальзываю внутрь, ступая так тихо, словно тень. Воздух в доме спертый, тяжелый. И тут же – резкое, сухое покашливание из кухни.
Они там. Мать и отец, застывшие фигуры среди хаоса кухонного стола, усеянного смятыми пивными банками. Их руки сжимают очередные.
– Поздно, – голос отца резок, как осколок стекла. Мое сердце спотыкается и пускается вскачь.
– Где самогон? – Мамин голос, вязкий и нечеткий, гулко отдается от высоких потолков, странным эхом застревая в ушах.
– Нету, – правда падает глухо на линолеум. Взгляд прикован к полу, к какой-то старой царапине.
– Какого черта нет?
– Отдала деньги. Бездомному. Ему нужнее было, – объясняю я. Лгать бессмысленно, правда и ложь здесь имеют одну цену.
Слышу шипение кожи, когда отец расстегивает ремень. Веки сами собой падают, ресницы смыкаются – тщетная попытка удержать подступающие слезы. Пьяный отец – это не мой отец. Это кто-то другой, чужой, страшный.
Его шаркающие шаги приближаются. Первобытный инстинкт кричит: «Беги!» Но ноги словно вросли в пол. Я не хочу этого. Ничего из этого. Хочу вернуть своих прежних родителей. Хочу вернуть брата… Джейка…
Побег – глупая мысль. Слишком поздно. Резкий свист воздуха, и спину обжигает огненным кнутом. Боль вспыхивает, вышибая дыхание, и я падаю на колено, издав тихий, задушенный вскрик. Его большая, грубая рука хватает меня за предплечье, рывком ставит на ноги.
Удушающий запах пива и чего-то еще, крепкого, бьет в нос. Он снова замахивается ремнем, пока я беспомощно извиваюсь в его хватке.
– Папочка, пожалуйста, – хнычу я, но слова тонут в пустоте. Меня не слышат. Рука отведена назад… новый удар, еще один, почти сразу. Спина горит, кажется, кожа вот-вот лопнет.
Взгляд отчаянно ищет спасения и находит глаза матери. В них плещется беспокойство. Да, беспокойство. Но она – статуя. Не двигается. Не пытается остановить.
Он отпускает меня, и я сползаю на пол, стараясь держать спину прямо, чтобы не дышать на тлеющие угли боли.
– Когда мы говорим тебе что-то сделать, – его пальцы грубо хватают мой подбородок, заставляя смотреть в мутные от алкоголя глаза, – ты делаешь.
Резкий толчок отбрасывает мое лицо. Последний удар хлыста – самый жестокий, вырывающий из груди беззвучный вопль.
– Джек, – подает голос мать, чуть более внятно, – она усвоила урок. Хватит на сегодня.
Я низко опускаю голову, плечи сотрясаются от беззвучных рыданий. Самое больное – не ремень. Самое больное – то, во что превратилась наша жизнь с тех пор, как Джейк ушел на Небеса.
Я понимаю, почему они пьют. Я понимаю, почему отец… делает то, что делает. Им обоим невыносимо больно. И они выплескивают свою боль – на кухонную утварь, на стены, на меня.