— Тебе страшно? — обманчиво нежный голос из-под маски звучал чуждо. — Не бойся! Знаешь, как прекрасно горел Манседзи? Искры, что взметнулись к небесам от рухнувших башен, стали новыми звездами. А тела павших, подобно пеплу, укрыли куросудзумэга (черный бражник), слетаясь на скорбный пир смерти.
— Ты свихнулся?! Прекрати! Ягами-кун!
Рука горела, будто от ожога. Юна попятилась, прижимая к груди онемевшую кисть. Ягами рассмеялся тихо и переливчато. Слишком мелодично для привычного грубоватого баса Кавасимы.
— Прекрати!
Ягами резко, до отвратительного хруста, склонил голову вбок. А из темного провала глазницы маски выполз еще один бражник. Юна завизжала и бросилась прочь. А ей вслед летел звонкий смех:
— Лети, мотылек! Лети!
Как она добралась до дома, Юна не помнила. Заперла дверь непослушными дрожащими пальцами и привалилась спиной к косяку. Сжалась, стараясь не заплакать. Сердце билось где-то в горле, воздух резал легкие. Плечи ходили ходуном. Ее трясло. Рука болела.
Юна взглянула на запястье и всхлипнула. Там, где ее держал Ягами, кожа побелела и пошла трещинками. Юна поспешила на кухню, отыскала аптечку и достала тюбик Оронаин Эйч Нанко — старую мазь, которой дед лечил все подряд. Отвернула колпачок и сдернула с руки дурацкую фенечку-нэцке, небрежно бросив ее на стол. Мазь легла прохладным слоем, от нее сразу запахло ментолом.
— Где ты была?
Голос за спиной заставил ее вздрогнуть. Юна обернулась — в дверях стоял дед. Сложив руки на груди, дед строго смотрел на нее, поджимая тонкие губы.
— Я… — она спешно отвернулась, пытаясь взять себя в руки, — гуляла.
Пауза. Только едва слышный шелест домашней клетчатой юкаты деда.
— Юна, — сказал он тихо, но в голосе звенело раздражение. — Ты трогала мои вещи. Опять.
Юна глубоко вдохнула, заставляя себя говорить спокойно:
— Дедушка, не начинай. Я просто гуляла. Мы с Кавасимой снимали, ну… фотосессию. Как обычно. Все нормально.
Она торопливо втирала мазь, словно именно в этих аккуратных движениях заключалась защита от паники. Холод ментола немного успокаивал, запах вытеснял воспоминания. Если не вспоминать — ничего не было. Просто вечер, странный свет, глупые насекомые, все как всегда.
Юна закусила губу. В голове настойчиво звучали странные слова Ягами:
«Знаешь, как прекрасно горел Манседзи?..»
— Дед… а что случилось с замком Манседзи? Почему он сгорел?
— Стыдно не знать историю собственной страны! — тут же отвлекся на любимую тему дед, переключаясь на лекторский тон. — Во-первых: Манседзи — это не замок, а монастырь. А во-вторых: он никогда не горел!
Нервно усмехнувшись, Юна выдохнула, внезапно почувствовав облегчение от слов деда. Все это был розыгрыш! Глупый, дурацкий розыгрыш. Ягами, конечно, артист, но выучил бы историю, прежде чем так шутить с внучкой историка.
— Монастырь Манседзи, — продолжал дед, — знаменит тем, что там Нобухидэ укрывал похищенного им юного Токугаву Иэясу. И именно там будущий сегун подружился с сыном своего похитителя — Одой Нобунагой.
Он на мгновение замолчал, вглядываясь в Юну поверх очков:
— Но не думай отвлечь меня разговорами. Я требую ответа, Юна. Куда ты дела мои экспонаты?
— Да не злись, — попыталась улыбнуться она. — Мы просто взяли их для одной маленькой фотосессии. Завтра я все верну.
Дед медленно вдохнул, явно пытаясь сдержаться.
— Надеюсь, — сказал он строго.
И если раньше Юну этот тон раздражал, то сегодня он показался даже успокаивающе-привычным.
Ночь опустилась быстро. Юна долго лежала, уставившись в потолок и прислушиваясь к мерному тиканью часов. Дом казался необычно тихим. Даже дед не бродил по коридору, не шелестел по татами своими мягкими шагами.
Она перевернулась на бок, прижимая ладонь к бинтованному запястью. Боль почти прошла, но кожа под повязкой по-прежнему чувствовалась так, будто на ней осталась тень ледяного прикосновения.
Она закрыла глаза, повторяя себе: “Все хорошо… просто шутка, просто насекомые, просто вечер…”
Внезапно от окна донесся звук — легкий, едва различимый. Сначала Юна не обратила внимания. Но потом он повторился: мягкое, сухое биение, словно кто-то осторожно касался стекла.
Она затаила дыхание. Казалось, что это лишь послышалось, пока по стеклу не пробежала тень, маленькая, с распахнутыми крыльями. За ней еще одна.