Я провела Артура по мостику из букового ствола – истекающему соком буку, расколовшемуся посередине и перебросившему вторую половину ствола на тот берег.
– Должно быть, расти здесь было очень весело, – заметил Артур, переходя ручей с расставленными для равновесия руками.
Мне места, в которых я выросла, не казались такими уж необыкновенными. Я спрыгнула с мостика на узкую тропу, Артур сделал то же самое. Тропинка утопала в ежевике, сопровождающей ее до самых стен церкви Святого Варфоломея.
– А ты где рос? – спросила я.
– У Ланкастер-Гейт, – ответил он. – Чистокровный лондонец.
– Ланкастер-Гейт? Какое приятное название!
– Это и впрямь отличное место. Дома там выходят на Гайд-парк. Но для ребенка эти места все равно лучше.
Я впервые подумала о том, какое детство ждет моего ребенка, где он будет играть, насколько его лондонская жизнь будет отличаться от моей. Похоже, Артур думал о том же.
– Я считаю, что детство должно проходить в деревне, посреди всего этого, – сказал он, проведя по воздуху рукой.
Теперь он шел первым, выбирая дорогу. Завидев загораживающую тропинку ежевику, он распутывал ветки и поднимал их, давая мне пройти, – как джентльмен, открывающий ворота, – после чего опускал колючий шлагбаум на место. Умом я понимала, что ничего особенного в его действиях нет, и тем не менее такое отношение мне нравилось. До этого никто никогда не проявлял ко мне такую любезность.
– Может, вы тоже когда-нибудь переедете в деревню? – спросила я.
– Я бы с удовольствием, но Виви городская девушка, правда ведь? Сомневаюсь, что она когда-нибудь захочет переезжать – одна мысль об этом выведет ее из себя.
Виви городская девушка? Интересно, он знает, что Виви впервые оказалась в городе лишь пять с половиной лет назад? Знает, что Виви известно о деревне ничуть не меньше, чем мне? Что она может назвать по имени каждую птичку, поющую под ее окном, и рассказать, поет ли она, чтобы найти себе пару, обозначить свою территорию или подманить жертву? Что она определяет, какое животное съело орех, по виду вскрытой и отброшенной скорлупы? Неужели Артур не понимает, как быстро Виви отбросила сельские повадки и переняла городские?
Мы дошли до небольшого кладбища, втиснувшегося между ручьем и церковью. Это место также относилось к моим любимым, но я не хотела говорить, что часто бываю на местном кладбище, поэтому, продвигаясь между могилами, я сделала вид, что с интересом рассматриваю написанные на них имена, даты и эпитафии, которые я вообще-то знала наизусть. Первым обитателем кладбища стала Полин Эбби Кларк («Всегда будем помнить о тебе и скучать по тебе»), умершая в 1743 году. Впоследствии кладбище очень быстро заселили родственники и друзья Полин. Как бы там ни было, потребность в местах для захоронений была столь велика, что пастору даже пришлось отдать под кладбище часть своего сада. Теперь все новопреставленные отправлялись через прореху в заборе в бывший сад, но и этот уголок заполнялся слишком быстро, вследствие чего старики оказывались перед непростым выбором: обещая пережить друг друга, они одновременно соперничали за клочок на все уменьшающемся свободном участке кладбища.
Но там, куда вышли мы с Артуром, все могилы относились к девятнадцатому и восемнадцатому векам, так что Полин Эбби Кларк и ее соседей уже очень давно никто не помнил и никто по ним не скучал – а значит, никто не докучал дикой природе, во власти которой оказалось кладбище. Весной здесь буйствовали дикорастущие растения и насекомые. Теплыми вечерами из своих зимних коконов появлялись мотыльки, причем в таких количествах, что воздух буквально шелестел от трепета молодых крылышек этих созданий, которые, надо заметить, всю оставшуюся жизнь проводят в полном молчании.
– Люблю кладбища! – неожиданно для меня произнес Артур, когда мы стояли бок о бок, рассматривая надгробный камень Полин.
– Правда?
Меня удивила не столько симпатия к кладбищам вообще, сколько то, что он так свободно это признал. Сама я никогда не признавалась ни в чем подобном из опасения, что люди сочтут меня полоумной. Я знала, что жители деревни не раз замечали меня во время моих сумеречных странствий. Иногда охотникам на мотыльков приходится, как и их жертвам, вести ночной образ жизни. Но я знала, что миссис Акстел и ее подруги, увидев меня в безлюдном месте, тем более в таком жутком, как кладбище при церкви Святого Варфоломея, да еще и с галогеновой лампой, банкой патоки и укутанную в коврик, на следующий день насочиняют кучу зловещих небылиц. По взглядам, которые бросали на меня деревенские дети, я догадывалась, как пугают их рассказы о моих загадочных склонностях, к тому же раздутые буйным детским воображением.