Когда мы входим в комнату, женщина поднимается на ноги. Я сразу понимаю, кто это, и, взяв наручные часы двумя пальцами, делаю вид, что всматриваюсь в них – мне нужно выиграть несколько секунд. Обычно в таких случаях я должна сначала немного подумать, что я буду говорить, куда смотреть и как реагировать. В последнее время я очень редко встречаюсь с людьми и успела отвыкнуть от них. Мне очень хочется сбежать и закрыться в комнате наверху – как маленькой девочке. Почему Вивьен поступила так, не предупредив меня? Впрочем, в этом нет ничего нового: она знает, что я всегда была нелюдимой. Даже в молодости, когда мне в городе хотелось выпить чаю, я шла к чайному аппарату на вокзале, а не в кафе на главной улице – чтобы не общаться с людьми.
– Джинни, – произносит Вивьен, остановившись между нами с видом рефери на боксерском ринге, – познакомься с Эйлин.
– Привет, Эйлин, – послушно здороваюсь я, заставив себя поднять глаза.
Я вижу тщедушное тело, совершенно белые волосы, чуточку желтоватые спереди, и очки с толстыми стеклами, которые сильно увеличивают ее глаза, придавая им странный вид. Между нами говоря, я много раз видела эту Эйлин со своего наблюдательного пункта – она шла по дороге к церкви или назад, ждала автобуса, опускала письмо в почтовый ящик на стене дома пастора, а по вторникам после обеда навещала женщину в Ист-Лодж. Но меня она не видела ни разу.
– Привет, Джинни, – бодро отвечает она.
Мне приходит в голову, как все же странно, что мы познакомились лишь теперь, хотя много лет прожили менее чем в полумиле друг от друга в малонаселенной сельской местности. Если бы мы хотели познакомиться, то давно бы это сделали.
– Эйлин живет в Уиллоу-коттедж – том самом, в котором раньше жила ее мать, – говорит Вивьен.
– Я знаю, – отвечаю я.
Мы усаживаемся кружком на три стула. Я еще раньше заметила, как Эйлин беспокойно теребит стакан в руке, поворачивая его то так, то сяк. Вивьен наливает себе золотистую жидкость, затем предлагает мне. Но я не пью алкогольные напитки.
– Ну что, за знакомство? – говорит она.
– За знакомство, – с некоторым сомнением отвечает Эйлин, и я могу ее понять – ведь оно, по сути, было нам навязано.
Они поднимают свои стаканы.
– Джинни, а я многое о тебе знаю, – говорит она. – Правда, это было давно.
– Так, значит, тебе известно о моей работе? – спрашиваю я.
Вряд ли она могла слышать обо мне что-то кроме рассказов о моих профессиональных достижениях, которым я посвятила всю жизнь. Эйлин переводит взгляд на Вивьен с таким видом, словно ей требуется помощь, чтобы ответить правильно. Ее рука со стаканом слегка дрожит. Не знаю почему, но ее нервозность приятна мне, и я постепенно расслабляюсь.
– Ее работе с мотыльками, – кивнув Эйлин, громко произносит Вивьен.
Я решаю, что Эйлин, должно быть, глуховата, поэтому по примеру Вивьен медленно и с расстановкой произношу:
– Да, я довольно известный энтомолог, но в последнее время я этим практически не занимаюсь.
Эйлин ничего не отвечает.
– Видишь ли, руки уже не те, – продолжаю я.
Эйлин неотрывно смотрит на меня и молчит.
– Но полностью забросить такую профессию нельзя, – веду я дальше. – Она навсегда останется здесь. – Я подношу ладонь к сердцу и пару раз похлопываю себя по груди, надеясь на то, что такой язык жестов поможет собеседнице лучше понять меня.
Эйлин вновь неуверенно смотрит на Вивьен и так же неуверенно говорит:
– Да, я слышала о твоей работе.
– Мне пришлось пойти по стопам своих предков.
Мое первоначальное волнение ушло без следа. Должно быть, неуверенность в себе, которая охватывает меня, когда необходимо общаться с другими людьми, отчасти вызвана недостатком практики, и когда первый этап позади, я чувствую себя намного увереннее.
– Доверху? – спрашивает Вивьен у Эйлин, указав на ее стакан.
– Да, пожалуйста, – охотно соглашается та.
А ведь сейчас только одиннадцать тридцать утра!
Для человека, который начал с того, что сообщил мне, как много ему известно о моей работе и моей репутации, Эйлин проявляет странное отсутствие интереса к дальнейшему обсуждению этой темы. Я вполуха слушаю их с Вивьен беседу, к которой мне нечего добавить. Они говорят о том, как бы мне понравилось в церкви, о том, сколько времени отнимает у Эйлин каждую неделю уход за цветами, о том, каким большим теперь кажется дом… Потом разговор переходит на лошадь, принадлежавшую матери Эйлин, – Ребекку. После того как эту лошадь признали негодной для работы в поле, она прожила до двадцати трех лет, отличаясь очень тихим нравом, так что на ее спине даже любила спать кошка.