Пролог
Всякая любовь хочет быть вечной, в этом и состоит её вечная мука.
© Эрих-Мария Ремарк.
Судьба — интересная штука, правда? Тебе кажется, что ты строишь свою жизнь абсолютно самостоятельно, пока эта леди, в шелковистом голубом платьице, молча, несётся прямо навстречу с бешеной скоростью.
Ты грезишь абсолютными глупостями: покупка машины, поступление в лучший экономический колледж страны, поездка высоко-высоко в горы, где живёт только дикая природа. Тебе кажется, что нет ничего страшнее развода родителей: слёз недалёкой матери и грубости отчаявшегося отца. А вступительные экзамены и получение прав оказываются центром скудного существования, в котором друзья и враги перемешиваются под одними масками.
И задумываться о том, что здесь и сейчас джойстик держишь совсем не ты, а некое «оно», называемое судьбой, - нет времени и сил. Всё просто течёт своим чередом: падение, взлёты, опять падения и новые взлёты. Иногда такую чертовщину называют полосами, но я в это едва ли верю, потому что жизнь каждого человека – однотонное полотно, цвет для которого выбираешь только ты. Так вот, в этой игре ты персонаж, а игрок — леди в голубом платьице, у которой до чёртиков больная фантазия.
Но рассказывать о своей несчастной судьбе, сетуя на бедность, глупость и серость окружающего – избитая идея, которую успели опошлить и растоптать, вынув наружу самые гнилые потроха. Наверное, поэтому я не взялась бы рассказывать о собственной жизни даже под дулом пистолета (сделать это менее паршиво у меня получится с тем же успехом, с которым жираф прокрутит сальто, стоя на спине у слона). А вот рассказать о нём – красивом мальчике, цвет глаз которого в лесу зелёный, а на море голубой - мне вряд ли смогут помешать.
Тем более, он успел стать самой жуткой частью моего «я», моим дьяволом, который ломает кости каждую ночь. И если бы меня спросили, знакома ли я со своей судьбой, то едва ли я бы ответила, что никогда не видела этих глаз, потому что они крепко успели отпечататься в моей памяти.
Вот только искать в моём послание пошлость, нежность, любовь, какую теперь путают с банальной привязанностью, - пустая трата времени. В этой истории нет ни намёка на свет, какой всегда появляется после «их» встречи. В нашей истории нет ничего, кроме боли и тошнотворного запаха лекарств, без которых два сердца давно бы остановились.
— Ты продолжишь? — тихо пробормотал он, лежа на моих коленях и утыкаясь в них носом, словно маленький ребенок, которому купили долгожданную игрушку.
— Ты же не хотел слушать,— я чуть заметно улыбаюсь, про себя желая, чтобы он этого не почувствовал, но четко осознавая, что он не почувствует моей улыбки только увидев смерть своими огромными и красивыми глазами.
— Не вредничай,— мягкое сопение, почти обиженное, почти погибшее в давящем чувстве, которому нельзя дать выйти наружу.
Я развернула книгу, которую еще несколько минут назад не собиралась продолжать читать, быстро ища глазами те строчки, на которых остановилась. На удивление, найти нужный текст мне удалось крайне быстро, хотя обычно это занимало, по меньшей мере, секунд пятнадцать.
— Жила-была волна и любила утес, где-то в море, скажем, в бухте Капри. Она обдавала его пеной и брызгами, день и ночь целовала его, обвивала своими белыми руками,— читаю медленно, почти шёпотом, чтобы ему приходилось задерживать дыхание, прислушиваясь к тексту,— Она вздыхала, и плакала, и молила: «Приди ко мне, утес!» Она любила его, обдавала пеной и медленно подтачивала.
Он шумно поворачивается, от чего короткие волосы на мужском затылке неприятно покалывают кожу на моих коленях. Я слегка морщу нос, но видя его размеренно вздымающуюся грудь и прикрытые глаза, понимаю, что сейчас лучше продолжить читать, чтобы не случилось, ведь заинтересовать этого вредного парня было самой непростой задачей, из тех, что я когда-либо выполняла.
— И вот в один прекрасный день, совсем уже подточенный, утес качнулся и рухнул в ее объятия,— Мой голос дрожит на последнем слове, а на глаза наворачиваются слезы, хотя историю эту я слышала уже сотни раз, — И вдруг утеса не стало. Не с кем играть, некого любить, не о ком скорбеть. Утес затонул в волне. Теперь это был лишь каменный обломок на дне морском, — С грохотом захлопываю книгу, отбрасывая ее рядом с собой.
— Почему ты не продолжаешь?— мычит он, скривив свои тонкие губы в удивленную гримасу так наигранно, что руки тянутся ударить по напыщенной груди, размеренно вздымающейся.
— Конец,— выдавливаю чуть громче, чем мог бы сказать рассерженный ребенок, у которого отобрали любимую сладость,— Печальная история любви.
Он улыбается: нагло и омерзительно поднимает уголки губ, словно в сказанных мной словах прозвучало что-то забавное.
— Не такая уж она и печальная, если знать продолжение.
— Ты опять читал без меня?— недовольно задаю этот вопрос, шумно втягивая воздух, которого в легких осталось слишком мало.
— Тебе же хотелось, чтобы я начал читать.
— Не мои книги, а то, что нравится тебе!
— Мне нравятся твои книги,— все еще самодовольно улыбаясь, выдавливает этот парень.
— Невыносимый, ты просто невыносимый, Ад,— чувствую, как к щекам приливает кровь, что, безусловно, заставляет моего собеседника лишь шире улыбнуться.
Тягучая и тяжелая тишина в очередной раз пробирается в этот мир, который мы никогда не сможем достроить. Мы смотрим друг на друга так, словно сейчас кто-то навсегда закроет глаза, встретившись с ужасным великолепием подземного мира. И я не сразу замечаю, что уголки моих губ ползут вверх.
— Что случилось?— Ад поворачивает голову, внимательнее рассматривая мою улыбку.
— Серые,— выговариваю это слово так тщательно, как дети смакуют свои первые сложенные буквы,— Глаза серые.
— Цвет любви,— не прерывая зрительного контакта, Ад нащупывает мою руку и крепко стискивает пальцы.
— Почему?
— Он пограничный между черным и белым,— высказывается мой собеседник,— И тот и другой – символы полного безумия, в котором нет места любви, —он говорит это легко, хотя знает, что доставляет мне боль, — Любовь никогда не длится долго, потому что все мы рано или поздно делаем шаг к своему безумию.
— А если безумие в нашей любви?
— Кто-то погибает: «…теперь это был лишь каменный обломок на дне морском», а другой понимает, что обманулся в своей любви: «…волна же была разочарована, ей казалось, что ее обманули, и вскоре она нашла себе новый утес».