Почти такие же звуки Ад слышал всё своё детство, когда отец возвращался с работы. Удар и глухой вскрик, доносящийся откуда-то изнутри, словно от внутренней сущности человека. Женский и такой протяжный вскрик, после которого наступила полная тишина. Кажется, затих даже мотор «Данкенс», так резво урчащий ещё три минуты назад.
***
— Плазму, проверяйте плазму в операционных,— до чёртиков знакомый голос ворвался в зияющую брешь света, внезапно образовавшуюся в темноте.
Ад с трудом вобрал в лёгкие воздух, отдалённо чувствуя боль в грудной клетке, словно ту прижало чем-то слишком тяжёлым.
— Лежи,— всё тот же голос раздался совсем близко, приковывая парня к месту, будто цепями.
Он заскрипел зубами, пытаясь протестовать, пытаясь подняться с места и вспомнить, что случилось. Давящая темнота опустилась прямо на него, когда Ад проходил шпильку на трассе, но ведь такое случалось каждый раз, а тёмное пятно образовалось только сегодня.
— Ещё раз попробуешь подняться сам, и я прикажу привязать тебя,— цедил голос.— Зовите Шеррера, готовьте две реанимации.
«Две реанимации»,— прокрутил Ад в голове, тщетно пытаясь разлепить веки.
Молодой человек снова захватил воздух в лёгкие, тяжело морщась от боли, которую доставляло это действие, когда заметил белых мотыльков, полетевших в его темноте под веками. Бабочки разлетались в разные стороны, забирая боль и попытки вспомнить хоть что-то. Насекомые просто летели за пределы видимости, кажется, к самому горизонту, пока Ад вновь не погрузился в кромешную темноту.
Часть III: Последствия: её звали Эхо Дуглас
Тик-так. Стрелка часов бежала куда-то слишком быстро, забывая, кажется, захватить само время. В этом процессе будто сломался сцепляющий крючок – механизм, на котором держится вся сеть, поэтому теперь время шло неторопливой походкой вдоль голой трассы, на которой больше не рокотали моторы.
Тик-так. Очередное напоминание о пройденном круге, которое застывало в губящей, почти пьянящей тишине, сильно сдавившей грудную клетку — полость, где сердце замирало, доживая свои последние удары, но он совершенно не реагировал на это, будто всё шло своим чередом.
Тик-так. Тошнота вновь подступала к горлу, солёным комом поднимаясь всё выше, пока не остановилась где-то на самой середине.
— Адам, ты помнишь, что чувствовал, когда случилась авария? – мисс Уокер– психолог и пассия Блэйка-старшего, так назойливо спрашивала совершенно тупые вещи, будто это действительно играло какую-то роль.
Она выжидающе смотрела на кушетку, куда сама же его и уложила, то и дело, ловя презрительные взгляды со стороны Ада. Хотя, кажется, эмоции уже улеглись на самое дно всей его сущности, поэтому парень изредка открывал шторы своих «зеркал души», бросая на психолога ироничный взгляд.
— Запах горелого масла – слишком приятный, чтобы связывать его с произошедшим, но только его я и помню,— ответил молодой человек. – Хотя, постойте, кажется, ещё я помню, как мой отец обвинил во всём Кэмберли, которого вообще не было за рулём.
— Адам,— ласковый тон резко стал строгим и угрожающим. – Твоя ирония совершенно неуместна. У девушки полный паралич нижних конечностей, а за такое невозможно погладить по головке. Кому-то пришлось бы платить.
— Учинённые и неотомщённые несправедливости имеют склонность обрушиваться на невиновных*,— снова опустив веки, проговорил Ад.
— Давай, пожалуйста, вернемся к теме аварии,— взволнованно процедила мисс Уокер.
Её дыхание стало слышится в комнате с какой-то нарочитой вычурностью. Должно быть, большая грудь чаще вздымалась и опадала, заставляя сердце с бешеной скоростью выпускать кровь и перегонять кислород по всему телу.
Эта женщина – Диана Уокер – работала в пансионе порядка семи лет, но на второй год умудрилась стать укрепившейся любовнице главы клиники. Она расхаживала по холодным коридорам с такой важностью: оттопыривая округлые бёдра и грудь, словно это было её единственным достоянием. Едва ли можно было заметить этого врача в юбке, прикрывающей колени.
— Возвращайтесь,— скучающе ответил Адам, расслышав сигнал к бегству: последний удар заведённого будильника, после которого по кабинету разлетелся оглушительный звон. – А мне, пожалуй, пора. Не дай бог, папочка решит и мою порцию крови забрать у кого-нибудь слишком невиновного.