— Сколько у вас детей?
— У нас их вовсе нет! — со смехом ответил тот.
Вот тогда-то и стала наплывать на чело Ахмада темная туча…
Скорбное, одинокое сидение Ахмада на камне завершилось тем, что он громко, властно, голосом сухим, твердым и безулыбчивым позвал рыженькую туристку и ее мужа. Они подошли. Ахмад взял их за локти своими железными руками и повлек к одной из полуобвалившихся стен мечети, на которой сохранились следы каких-то письмен.
— Это волшебная стена, а я немного колдун, — с легким вздохом сказал Ахмад. — Закройте глаза.
Туристы повиновались.
Ахмад что-то зашептал, потом соединил их руки и, облизав пересмякший рот, сказал с торжественной простотой:
— Когда вы снова приедете в Египет, у вас будет пятнадцать детей.
А потом Ахмад говорил мне разбитым голосом:
— Как называется та штучка… с домами на этикетке?.. У вас не найдется глоток-другой?..
И вот наш автобус в последний раз отчаливает от дверей отеля «Скарабей», мы уезжаем в Александрию, а оттуда — домой.
— До свидания, — по-русски сказал Ахмад и поцеловал маленькую руку туристки.
— До свидания, Ахмад! — сказала туристка и со ступеньки автобуса, став на носки, поцеловала его в щеку.
— Farewell! — сказал Ахмад, и заплакал, и еще раз поцеловал ей руку.
— Доброй нотши! — сказал Ахмад ее мужу, обнял его и опять поцеловал свесившуюся из окна худенькую белую руку.
Автобус тронулся и покатил в сторону набережной. Рядом с ним по мостовой, не отставая, шагал рослый старый египтянин в сером с металлическим отливом халате и снежно-белой чалме.
— Ахмад, куда вы? — окликнули его с тротуара.
И он рассеянно отозвался:
— Не знаю… Не знаю…
1962 г.
Музыкальная коробка
Началось с сигарет. Заехавший ко мне по киношным делам режиссер спросил, не найдется ли покурить. Он знал, что я давно уже не курю и никто в моей семье не курит, но твердо придерживался мнения, что сигареты, как и деньги, есть в каждом доме, только надо уметь их найти. Видимо, поэтому он никогда не имел при себе курева. Он сам с гордостью говорил, что курит всю жизнь, почти с младенчества, и всегда чужие. Начались нудные поиски. Впрочем, как обычно и бывает, когда что-то ищешь в собственном доме, скучное поначалу занятие приобретает неожиданный интерес. Ты вдруг обнаруживаешь множество считавшихся пропавшими вещей: карманный томик лирики Гёте в старинном переплете из свиной кожи; бронзовый брелок с гербом Померании — крылатый дракон, присевший на задние лапы, словно пудель, выпрашивающий подачку, — ты был уверен, что этот брелок «взял на память» твой режиссер, заядлый автомобилист, чтобы украсить им связку ключей от зажигания, дверей, багажника, рулевого замка и нескольких «секреток». А то вдруг под руку попадется карточка давно забытой возлюбленной; это крошечное моментальное фото ты сперва таскал в паспорте, чтобы никогда не расставаться, потом трепетно хранил в каких-то тайниках от бдительного ока жены, а затем равнодушно потерял и сейчас обнаружил в щели стола — пыльное, измятое и ненужное. И ты уже не думаешь о предмете твоих забот, поиски становятся самоцелью, — в различных малостях они возвращают тебе твое прошлое, и ты с печалью, нежностью и удивлением обнаруживаешь, как много былой жизни может хранить огрызок цветного карандаша, старая монета, открытка, пуговица, перочинный ножичек, записная книжка с номерами телефонов, по которым давно уже никто не отвечает.
И тут я услышал колокольчик, но не успел предаться валдайским видениям, как колокольчик уступил старинному клавесину, чрезмерно отчетливо, как-то назидательно вызвонившему первые такты. Но, словно поверив в прочность своего голоска, клавесин обрел обычную хрупкую нежность, и тут я сообразил, что в поисках сигарет режиссер открыл музыкальную папиросницу — деревянную инкрустированную шкатулку, столько лет молчавшую, но сохранившую свою певучую душу. На радость курильщику, шкатулка приютила и одну-единственную сигарету. Потянуло горьким дымком, и запах черного табака и тонкая музыка привлекли мою память в Египет, к моему другу Юсефу Идрису. Это он подарил мне музыкальную коробку, набитую темными тонкими сигаретами, — тогда я был еще здоров и делал все от меня зависящее, чтобы избавиться от здоровья, в том числе курил.
Юсефа Идриса по справедливости называют египетским Чеховым. Он не подражает Чехову, а совпадает с ним. Точно так же как и автор «Мужиков», «В овраге», «Ваньки Жукова», он населил свои рассказы простыми, незнатными людьми, деревенской и городской беднотой, открыл поэзию в обыденном, повседневном, доказал, что любая жизненная история, пусть самая сложная, протяженная по времени, может разместиться на малой площади рассказа. Феллахи, мелкие чиновники, полицейские, карманники, уличные ребятишки, лекари, торговцы, столь щедро обретшие у Юсефа существование в слове, расширили привычный обиход арабской литературы. Они вошли в нее со своими словечками, со своим несколько вульгарным шумом, крепкими запахами лука и прогорклого оливкового масла, со своими горестями, жалкими радостями, чадолюбием, наивностью, верой и добротой. Они поколебали до основ условно-поэтический мир традиционной арабской прозы. Освежающая работа, проделанная Юсефом, очень похожа на работу нашего Чехова. Кстати, подобно Чехову, Юсеф по образованию врач.