Позакатное, иссиня-изумрудное небо быстро наливается чернильной темью, и конуса пирамид сливаются с тьмой, исчезают, чтобы вновь обрести существование в звездном решете. И тут в них ударяет багряный свет, густым малиновым паром начинают клубиться грани, и утробный голос вещает — не из глубины пирамид, а из глуби земли, на которой они стоят, — древнюю повесть земли египетской.
Конечно, это всего лишь аттракцион — великолепно поставленный и рассчитанный на доверчивые души туристов, но не на аборигенов. И меня поразило выражение бледного, словно бы светящегося этой бледностью лица Юсефа. Он находился в той степени душевной обостренности, когда ранить может даже картонный меч. Любое, пусть самое поверхностное явление жизни, если оно хоть как-то соприкасалось с его болью, обретало для него роковую значительность.
На другой день Юсеф исчез. Ну, «исчез» слишком сильно сказать, ибо его местопребывание недолго оставалось в тайне: он уехал в деревню, где жили его родственники и где он недавно приобрел несколько федданов земли. Юсеф — землевладелец!? И все же не представляло большого труда понять причины, побудившие его обратиться к земле. Ему необходимо было почувствовать незыблемую твердь под ногами, ему претило сейчас все зыбкое, многосмысленное, хотелось простоты и надежности во всем — и прежде всего в окружающих людях. Хотелось земли и неба, солнца и дождя, вола и ягненка, рассвета и заката, запаха молока и трудового пота…
Вскоре представилась возможность проведать Юсефа. Мне дали пропуск для поездки на фронт, иными словами — в Исмаилию и Порт-Саид. И не нужно было делать большого крюка, чтобы заглянуть к Юсефу. Он жил в прифронтовой полосе. По пути к фронту, в комендатуре маленького городка, меня настигло сообщение, что в связи с изменившимися обстоятельствами пропуск аннулируется. Видимо, противник готовил нападение, быть может, уже начались военные действия, и командование не хотело подвергать опасности гостя. Было чертовски досадно и обидно, но что поделаешь?..
Впрочем, Юсеф, которого я отыскал за деревней, в поле, — он бесцельно брел по пыльной дороге, прочь от своей маленькой машины в пустоту догорающего заката, — был на этот счет другого мнения.
— Вы хотите в Исмаилию? — сказал он тусклым голосом. — Думаю, это можно устроить. Там у меня полно знакомых.
— Спасибо. Юсеф, но приказ есть приказ.
— Ах да!.. Я совсем забыл…
Все остальное время, что мы провели в деревне, Юсефа не покидала молчаливая задумчивость. Мы пили мятный чай у многосемейного феллаха из пиалушек с щербатыми краями и ели пахнущую дымом лепешку. Хозяин, немолодой, источенный работой человек с умными, притерпевшимися ко всему спокойно-насмешливыми и добрыми глазами, сказал мне, когда установилось взаимное доверие:
— Забирайте-ка отсюда Юсефа.
— Я вам мешаю? — обиженно спросил тот.
— Нет, мы тебе мешаем.
— Чем же?
— Отрываем от дела.
— Он изучает жизнь, — пришел я на помощь Юсефу.
— Нет. Он томится. А изучать жизнь — пустое, надо жить свою жизнь, и все. Он так раньше и делал.
— Занятно, когда о тебе говорят, как о мертвом, — заметил Юсеф.
— А ты мертвый и есть, — спокойно произнес феллах. — Если человек опускает руки, как еще о нем сказать?
— Ох, какой умный!..
— Ты писатель, — продолжал феллах, — тебе это выпало на долю. И нечего заноситься. Это труд, такой же труд, как всякий другой. Ты бросил писать, я не выйду в поле, что тогда будет?
— Ух ты! — сказал Юсеф. — Вот не думал, что я вам мешаю!
Хозяин усмехнулся и погрузил в пиалу свое маленькое морщинистое лицо…
Внезапно Юсеф надумал ехать со мной в Каир. Решение это явилось полной неожиданностью и для его величавой матери, и для младшего брата, и для сестры с мужем, живущих в большом доме с позолоченной мебелью и пышными картинами в багетных рамах, но сейчас каждое его решение оказывалось неожиданностью для близких.
Весь наш обратный путь шел сквозь ночную пасмурную непроглядь. Казалось, фары машины сами наводили дорогу впереди, словно переправу через тьму. И странно в черной пустоте возник сторожевой пост — деревянный гриб, а возле него расхаживал рослый часовой. К своему глубочайшему изумлению, я узнал в нем… Ахмада. Да, того самого Ахмада Неисчерпаемого. Тут не могло быть сомнений, хотя он сильно изменился за минувшие годы, не постарел, нет, напротив — скинул груз лет и жирка, создал себе сухое, статное тело воина.