— Ахмад! — сказал я. — Вот где привелось встретиться!.. Вы не помните меня, Ахмад?
Часовой не ответил. В темноте ярко блестели белки его напрягшихся глаз.
— «Скарабей»… Поездка в Луксор… Сокровища Тутанхамона… — пытался я оживить его память.
— Это было так давно! — послышался глубокий голос Ахмада. — Все переменилось. Сейчас другой век.
— Да, — сказал я с грустью. — Конечно, мне было легче запомнить вас.
— А как та… рыженькая? — тихо спросил часовой.
— Вы помните ее?.. Даже в другом веке!.. Не знаю, Ахмад, мы больше не видимся… А что вы сторожите здесь?..
— Свою душу, — ответил Ахмад медленным голосом, — эти звезды и всех живущих на земле…
— Он прав, — задумчиво произнес Юсеф, когда мы тронулись дальше. — Звезды, которые он сторожит, светят над всем миром…
В Каире нам вдруг понадобилось идти смотреть несравненную Фатиму. Она выступала в одном из вновь открывшихся кабаре в районе Газы.
Круглый, нежный и мускулистый живот Фатимы был столь же красноречив, как и годы назад, когда я впервые увидел несравненную. Публика жарко приветствовала свою любимицу.
— Молодец Фатима! — Юсеф вздохнул. — Она может…
— Конечно, молодец. Фатима — стойкий солдатик!
— Ах, господи! — его покоробил мой назидательный тон. — Когда говорят пушки, молчат музы.
— А как же в Отечественную?.. — начал я, но Юсеф не дал мне договорить.
— Не надо аналогий! Все происходит впервые. Но мне… мне совестно сейчас писать!..
— Если я правильно понял того крестьянина, то сейчас совестно не писать.
Юсеф посмотрел на меня желтыми, как Нил, глазами и замолчал на весь вечер, на весь оставшийся мне в Каире срок…
…Слушая тонкий, нежно спотыкающийся голосок шкатулки, я вспоминал о наших встречах с Юсефом, о последнем, неловком и трудном, разговоре, за которым наступило безмолвие, и о телефонном звонке одного арабиста, недавно вернувшегося из Каира: Юсеф снова пишет, один за другим выходят его рассказы, и так он никогда еще не писал.
1967 г.
Они любили своих детей
Когда незнакомые люди из года в год встречаются на пляже, они начинают улыбаться друг другу, затем здороваться, порой даже обмениваться короткими репликами: «Как вода?», «Ну и жарища сегодня!», «Слышали, акула покусала мальчика?», «Боже мой, только этого нам еще не хватало!». Их взаимному расположению способствовало то, что все они приводили на пляж своих детей, мальчишек и девчонок, от двух до двенадцати лет, и каждый угадывал в другом фанатичного отца. Все же они не были официально знакомы и, встретившись случайно в городе или на базаре, в кафе или казино, не раскланивались, не замечали друг друга, а порой — вполне искренне — даже не узнавали. Им нужен был пляж, шум моря, крики чаек, голоса детей, чтобы мгновенно возникло узнавание — улыбка, кивок, несколько ничего не значащих приветливых слов.
Все эти люди были жителями Суса, но лишь двое принадлежали к коренному населению страны. Остальные же были пришельцами: грек-киприот, черногорец и турок. Разные пути привели их сюда. Грек-киприот из семьи потомственных, хотя и некрупных, судовладельцев, разбогатев в пору послевоенного оживления средиземноморской торговли, перевел свое дело из заштатной Ларнаки в процветающий Сус, турок-капитан оказался здесь по сходной причине — отважные и решительные капитаны ценились тут много выше, нежели у него на родине. Горестно-романтический поворот судьбы навсегда разлучил с берегами Торачи Марко Костича. С отроческих лет крестьянский сын Марко любил соседскую дочь. И когда была сговорена свадьба, девушку отдали за богатого трактирщика. У Марко Костича было доброе сердце, он не хотел убивать ни бывшую свою невесту, ни счастливого соперника. Он бежал — от черных неотвязных мыслей, от самого себя — сперва в Египет, затем дальше, в Сирию, наконец осел в Сусе. В Египте он бродяжил и батрачил, в Сирии, женившись на дочери казачьего подъесаула, бежавшего от Красной Армии, пристал к делу, кое-чему научился, нажил денежки. Перебравшись в Сус, пустил в оборот свой капиталец, да так удачно, что вскоре заделался одним из заправил в торговом мире.
Из коренных жителей один был владельцем страховой конторы, едва ли не солиднейшей в стране. Свою карьеру аль-Бустани сделал в начале пятидесятых годов, застраховав девственность дочери одного из новоявленных магнатов германской промышленности. Девочка отправлялась на учение в Оксфорд. Еще до окончания учебного семестра аль-Бустани безропотно выплатил огорченному отцу громадную сумму страховки. Это поставило его на край разорения и одновременно одарило мировой славой. Блестящий рекламный трюк аль-Бустани оценили сильные мира сего, с тех пор началось его стремительное возвышение. Начав столь рискованно, в дальнейшем он действовал с предельной осмотрительностью, подвергая сомнению и проверке куда более прочные ценности, нежели невинность великовозрастных дочерей промышленных заправил. В деловом мире аль-Бустани называли Королем перестраховки, его девиз был: лучше меньше, но наверняка. И этот девиз полностью себя оправдал.