Другой абориген находился у подножия той лестницы, на вершине которой блаженствовал Марко Костич. Четверть века торговал он с лотка жаренными на оливковом масле лепешками, пока не накопил малую толику денег и не завел собственного чахлого дельца по торговле цитрусовыми.
Как уже говорилось выше, дети способствовали тому, что эти столь разные люди приметили друг дружку в громадной разношерстой пляжной толпе.
Судьба была неодинаково щедра к этим отцам в их ведущей страсти. Судовладельца Каливаса она наградила близнецами обморочного сходства. Казалось, и сам отец не всегда уверен, что на его зов откликнется тот, кто ему в данный момент нужен. Крикнув Никоса, он подозрительно вглядывался в подбежавшего стройного шоколадного мальчика, будто пытаясь — в который раз! — обнаружить на нем неприметный знак, то тщательно упрятанное тавро, что позволяет матери никогда не ошибаться. Затем, вздохнув и как бы признав свое поражение, он тихим, неубедительным голосом делал настоящему или мнимому Никосу замечание, предупреждение, внушение. Впрочем, большой ошибки он совершить не мог: мальчики являли во всем зеркальное отражение друг друга. Если кричал один, то кричал и другой, плакал один — плакал другой, смеялся один — смеялся другой, можно без конца перечислять все виды совпадений эмоций, поступков, намерений, заболеваний у двух братьев, вылупившихся из одного яйца. Они были одним существом, искусственно расщепленным на две особи. Но вообще близнецы не доставляли много хлопот своему отцу: воспитанные, сдержанные, ровно-приветливые, физически сильные и потому уступчивые, снисходительные к более слабым сверстникам, они жили в мире с самими собой и с окружающими.
Аль-Бустани имел трех дочерей-погодков, старшей стукнуло одиннадцать, и, к зависти сестер, она носила лифчик. Когда дул ветер, шелковая ткань сминалась, плоско прилегала к телу, и становилось очевидно, что лифчик вовсе ни к чему, но сестры все равно завидовали ее несозревшей плоти.
У богатого торговца Костича было четверо, поровну мальчиков и девочек. Природа поступила справедливо, подарив двум детям жгучие краски юга, а двум — северную светлую акварель. Материнский лен и незабудки достались старшему мальчику и младшей девочке, а отцовская смола и огонь — младшему мальчику и старшей девочке. Маленькие горны были нежного, мечтательного склада, маленькие славяне отличались резким, взрывчатым темпераментом. Темные глаза первых скрывали в густоте ресниц задумчивую тишину, светлые глаза других горели льдистым пламенем. Столь различные, они ревниво и пристально любили друг друга и все время держали круговую оборону.
Турецкий капитан Балас, с лицом, острым как бритва, тонким, косым носом, смугло-бледный, жесткоглазый и усатый, не был взыскан в потомстве. Он приходил на пляж в сопровождении единственного сына, как две капли воды похожего на него. Было странно, что детская размытость черт может таить в себе столько остроты и выразительности. Причем это сходство вовсе не бросалось в глаза, но потом, вспоминая об отце и сыне, ты с удивлением обнаруживал, что они кажутся на одно косоносое усатое лицо. Капитан был человеком желчным, обиженным, и с лица сына не сходило угрюмое выражение даже во время самых веселых игр. Но товарищи прощали ему мрачный вид и косой опасный нос за бесстрашие, моторность и неистощимую изобретательность.
Торговец Сахель, напротив, мог сетовать, что всемогущий проявил в отношении него чрезмерную щедрость. Жена что ни год дарила ему по ребенку, аккуратно чередуя мальчиков и девочек. Хотя смерть унесла многих в младенчестве, за Сахелем тянулся целый выводок — восемь черных головенок. Старшему шел тринадцатый год, он носил расклешенные брюки, облегающие зад и ляжки, словно вторая кожа, и душные нейлоновые рубашки, меньшой же обходился без всякой одежды — бронзовый голопузый двухлеток, испытывающий непреодолимую тягу к передвижению окарач. Многодетный Сахель пользовался у остальных отцов известным уважением, хотя был им вовсе неровня.