Из алого трепещущего облачка ко мне поступило много любопытных сведений. Оказывается, многоженство в деревне выгодно, потому что жены и дети — рабочие руки. Многодетная семья скорее себя прокормит, чем бездетная. Интересно, что самый громкий протест против уничтожения многоженства исходит от… женщин. Ход рассуждений прост: что я одна буду на семью ишачить и в поле, и дома, и на базаре, пусть и другие горбину гнут. Сторонники женской эмансипации имеют главных противников в лице самих женщин…
На приеме мы познакомились с видным литературным деятелем, председателем иностранной комиссии Союза писателей Судана Абдаллой Хамед аль-Амином.
Тяжелая, неизлечимая болезнь навечно приковала его к креслу на колесиках, оставила его узким, изящным рукам подвижность лишь от пальцев до локтя. Но болезнь не лишила его дух бодрости, ум — силы и работоспособности. Абдалла пишет критические статьи, регулярно выступает по телевидению, ведет большую работу в Союзе писателей, участвует в мероприятиях Общества судано-советской дружбы и ко всему еще изучает русский язык. Абдалла любезно пригласил нас на свадьбу близкой родственницы, выходившей замуж за молодого художника…
В десятом часу вечера мы прикатили в Омдурман и долго кружили по каким-то кривым немощеным улицам, освещенным лишь идущим на ущерб месяцем. Фары «мерседеса» выхватывали из темноты долгие, тонкие фигуры в белых джеллабах, похожие на привидения. Порой казалось, что под белой тканью скрываются ходули. До чего рослый и красивый народ! Впечатление такое, что находишься в сказочной стране Баскетболии. Ночной порой эти длинные белые, с лунным отблеском фигуры казались баскетболистами не земных, а небесных пределов из сборной команды ангелов.
Когда мы наконец прибыли к месту назначения, — свадьба была в самом разгаре. Гости заполняли обширный двор невестиного дома — мужчины по одну сторону, женщины по другую — и слушали джаз-оркестр; четверо невероятно худых, шарнирных и пестро одетых юношей извлекали максимум ритмов и шума из пианино, электрогитары, барабана и саксофона.
Что сказать о женихе? Молодой славный парень из той же баскетбольной рати, одаренный, как говорят, художник, с покоряющей суданской улыбкой. Невеста же в белом покрывале, оставляющем открытой голову с драгоценной прической, фарфоровое, важно-печальное лицо и стройную шею, украшенную ожерельем, принадлежала, несомненно, к редкостным удачам творца. Создавая ее, вседержитель чувствовал себя одновременно Роденом и Боттичелли: совершенство сильной формы он населил тонкой, зыбкой, словно пульсирующей прелестью духовности. Казалось, красота не дана ей раз и навсегда, а беспрерывно творится заново в ее чертах и персиковых красках. Она все хорошела, меняя оттенок красоты, то чуть увядая в усталости, но обретая новое очарование, то наливаясь жизнью, словно соком, и хотелось крикнуть: «Остановись! Не все так счастливы, как твой жених!..»
Но все эти перемены в ее облике носили подспудный характер. Внешне она оставалась невозмутимой, безучастной к происходящему. Это требование этикета: невеста должна вести себя так, будто все вокруг ничуть ее не касается. В строгой, отвлеченной сосредоточенности прощается она со своей девичьей долей, вступает в новую, взрослую жизнь. Говорят, в конце свадьбы невеста выходит из летаргии, исполняет танец, воплощающий ту же идею, но мы не дождались этого танца, сломленные усталостью.
От жениха, напротив, требовалась непосредственность. К нему то и дело подбегали друзья его холостых дней и справляли некий своеобразный обряд: они щелкали пальцами, как в испанской пляске, полуобнимали жениха левой рукой, а правой, болтая кистью возле его затылка, воспроизводили постук кастаньет. Для этого большой, средний и указательный пальцы складываются щепотью, затем указательный расслабляется и при встряхивании кисти производит резкий, сухой звук. Неисповедимы пути судьбы: в четвертом классе школы я и мои однокашники были помешаны на этих пальцевых кастаньетах. Кто занес заразу — ведать не ведаю, но все мальчишки класса с утра до ночи упражнялись в нелегком искусстве. Я довел до отчаяния мою бедную мать, она не расставалась с мокрой тряпкой на голове. Не столько бесконечный потреск ее угнетал, сколь горестное открытие, что она дала жизнь полуидиоту. И вот спустя столько лет мое детское упорство было вознаграждено. Осушив стакан скотча с содовой, я подскочил к жениху и на высшем уровне исполнил обряд пожелания добра и удачи. «Будь счастлив, друг, мир и радость твоему дому!» — протрещали мои неотвыкшие пальцы у его затылка. Успех превзошел ожидание, суданцы никак не ожидали подобной прыти от европейца.