Конечно, ни цифры, ни голые факты не могут дать представления о том чуде, каким является Гезира для Судана. Но даже на маленькое наше путешествие из Хартума в Вад-Медани пал отсвет этого чуда. Двести километров тащились мы на машинах по пыльному бездорожью вдоль не достроенного американцами сквернейшего шоссе, изнемогая от духоты, потому что нельзя было открыть окон из-за пыли, и все равно густая, жаркая, горькая пыль проникала сквозь какие-то щели, хрустела на зубах, забивала носоглотку и уши, превращала в грязный жемчуг капли пота на лбу, и липла к телу рубашка, а брюки и пиджак — хоть выжимай, и, как в бреду, мелькнул погребенный под пылью городок, и опять пустота, населенная лишь пылью, и какой-то пыльный сон объял меня, а когда я проснулся от тишины, прекратились толчки, качка и сотрясение машины — кругом были прозрачность, свежесть, зелень, кусты акаций с шипами, как гусарские шпоры, эвкалиптовые леса, порхали дивные птицы: красногрудые кукурузницы, названия других — лиловых с палевым, темно-зеленых с синим, сплошь оранжевых — я не знаю, и печальными монументами застыли плешивые задумчивые марабу, повесив длинные носы, и величаво брели коровы с маленькими головами и круглыми горбиками зебу — и все это породила желтоватая полоска воды — неширокий канал, стрелой уходивший за горизонт. Но лучше я выражу свои впечатления в библейской манере Абу-Бекра:
— Мы ехали — и не было ничего. Мы приехали — и стало все: растения, звери, птицы, ибо есть вода, а вода — это источник жизни.
Да, вода — это два хороших урожая в год и реальная возможность добиться третьего. Это фруктовые сады и эвкалиптовые леса, это тучные стада коров и буйволов, это отары овец, это поселки, созданные по проекту суданских архитекторов; это тяга к образованию, отсюда столько чисто, даже нарядно одетых школьников, столько щеголеватых веселых студентов педагогического техникума; это повышенные культурные интересы — нигде нас так не эксплуатировали клубы выпускников, как в Вад-Медани, столице провинции. Особенно запомнилась мне одна встреча. Большую часть аудитории составляли седобородые шейхи: богатые купцы — тонкие ценители литературы, иные и сами пишут. В разгар увлекательного разговора шейхи вдруг извлекли молитвенные коврики, расстелили их на земле и стали молиться, обратив к востоку тонкие, точеные лица. Но один из старцев, торговец мануфактурой, потрясенный северным обаянием Елены Стефановой, расположил коврик как-то косо, чтобы не терять из виду стройных ног переводчицы.
А еще мы ездили в эвкалиптовый лес поглядеть на зеленых мартышек. Это довольно крупные блекло-зеленые обезьяны с белыми бакенбардами. Я впервые видел обезьян не в стойловом содержании. Они резвились среди огромных, наособь стоящих деревьев в просквоженном солнцем лесу без травы и подлеска и позволили вволю налюбоваться собой, а затем с небрежной грацией взлетели на деревья и в свою очередь стали наблюдать нас. Убежден, что у них осталось неважное впечатление. Верно, они решили, что двуногие, бесшерстые, грузные и неловкие существа — их убогие предки, которые еще недопроизошли в обезьян. Эти существа шли тяжело и медленно, то и дело спотыкаясь, ничего не видя вокруг, даже горящих из листвы насмешливых глаз, потом они сунули в рот какие-то белые трубки, задымили и стали кашлять от дыма и плеваться. В доверчивой глупости недообезьяны сложили под деревом бананы и апельсины, не понимая, что их запасы станут добычей ловких хозяев леса, забрались в клетки на колесах и, окутавшись вонючим дымом, укатили из блаженной прохлады леса в зной и пыль.
Зеленые бандарлоги вдосталь посмеялись над нами и вмиг растащили горушку фруктов…
Уже на закате мы увидели чудовище. Оно появилось на песчаном бугре, поросшем низкой жесткой травой, не то птеродактиль, не то археоптерикс, изогнуло гибкую шею и закинуло голову, задрав к небу гигантский клюв с крюком на конце. За шумом машины не слышен был дьявольский хохот, но я убежден, что чудовище хохотало, его крылья приподымались, сотрясаемые адскими раскатами. Лишь потом я смекнул, что в нем, может, и метра не было, это холм, кровяная подсветка, игра теней наделяли его громадностью.