В спектакле участвуют одни только любители: студенты Ибаданского университета, работники радио и телевидения; адъютанта Конги играл брат губернатора Лагоса Джонсон. Поставлена пьеса «с солью и перцем», с забористым народным юмором и большой смелостью в мизансценах. Режиссер реалистичен в лучшем смысле слова, хотя вовсе не думает о том, соответствуют ли его приемы строгим законам реалистического театра. Его заботит одно: увлечь зрителей идеями, заложенными в пьесе. Он не стесняется оставлять на сцене отыгравших эпизод артистов, если они опять ему вскоре понадобятся, лишь убирает с них свет софитов. Темп прежде всего — зачем терять время на возню с занавесом, на уход одних персонажей и размещение новых? Действие должно меняться с быстротой, — обеспечиваемой щелчком выключателя. Если зритель захвачен, он и внимания не обратит на бездействующие силуэты. Так оно и было: зрители неистовствовали, они принимали столь горячее участие в происходящем, что, сами того не ведая, играли роль отсутствовавшей на сцене толпы: смеялись, громко негодовали, проклинали Конги, поддерживали Старого вождя, ужасались, плакали. Идею пьесы принимали все: Африка не для того освобождается, чтобы место белых хозяев заняли доморощенные тираны…
Трудное путешествие. Долгое. Уже разбита и заменена машина. Мы по горло наглотались пыли и километров. Полюбовавшись громадной плотиной через полувыпитые зноем русла Кадуны, мы сделали привал в городе с тем же названием, что и пересохшая река. У входа в рестхауз на дереве жило в клетке обезьянье семейство — три зеленые мартышки. Мы наблюдали за их жизнью. Глава семьи пребывал в состоянии глубокой сосредоточенности. Он напрягал свой маленький мозг непосильным размышлением — чем бы себя усладить. Но ничего, кроме чесания, ему, видимо, не приходило в голову, и он давал неслышный сигнал супруге. Она тут же оставляла свои занятия и вмиг оказывалась возле мужа. Цепкими пальцами хватала она кожу в указанном месте, оттягивала и впивалась зубами, чтобы выковырнуть глубоко въевшуюся блоху. Если порой блохи не оказывалось, она отворачивалась, чуть вскинув голову, с выражением: «Вот притвора!». В крыше клетки была дырка, и малыш свободно выбирался наружу. Он лазал по всему дереву, в нижних ветвях которого находилось обезьянье жилье, и, набегавшись и наклянчив у зевак, возвращался в отчую клетку.
В Кадуне представитель агентства печати «Новости» молодой нигериец Гарба затащил нас в свою резиденцию.
Все-таки это поразительно, когда из жаркой пестряди, из невероятного быта, ни в чем не совпадающего с нашим северным, европейским бытом, из красноватой пыли улиц и городских пустырей, по которым бродят сутулые грифы с длинными голыми шеями, попадаешь в тишину маленькой читальни, где на стене барельеф с ленинским профилем, на стеллажах — книги Ленина, а за столами, подперев скулу кулаком, юные нигерийцы склонились над журналом «Советский Союз», разглядывая фотографии наших заводов, стадионов, школ, а рядом торчат коротенькие черные антенки девичьих причесок, а сами «радистки» углубились в «Советскую женщину» на английском языке; глядишь на все это, и в душе происходит что-то весьма сентиментальное.
Гарба даже не энтузиаст, он фанатик дружбы Нигерии с Советским Союзом, он чем-то сродни тому светловскому пареньку, что до последнего биения сердца нес в душе смутный образ далекой Гренады. Он влюблен в Советский Союз. Для него вступление каждого нового человека в Общество — личный праздник, каждый полученный из Советского Союза журнал наполняет день радостью. Размах его деятельности даже превосходит реальные потребности и запросы, но ему кажется, что он делает все еще слишком мало. «Если б у нас был велосипед! — вздыхает он. — Я успевал бы куда больше. А то ведь все на своих двоих». Надо сказать, что в Нигерии общественный транспорт почти отсутствует, а такси «кусается». Мы беремся похлопотать насчет велосипеда. В ответ он просит нас приехать через год — мы убедимся, что количество членов Общества дружбы удвоится. Наверное, было очень жарко в тот день, потому что ни у кого из нас не стало энергии дознаться, почему велосипед обернется таким прибытком дружественных сил. Но он-то знал, что говорил. Правда, его чистый, наивный энтузиазм привел к маленькому конфузу, когда он притащил нас в книжный магазин.
— Здесь продаются ваши книги! — восторженно воскликнул он. — Ваши книги на английском языке!