И снова я испытал странное, удивленно-взволнованное чувство: «за тысячи верст от родимого дома», в сказочном дворце, где за окнами фаянсовая лазурь небес и зелень манговых деревьев и летают райские птицы, а по залам бесшумно скользят слуги в шелковых одеждах, будто на гумне или на завалинке в рязанской глубинке звучат слова: «трудодень», «неделимый фонд», «бригада», «предколхоза»…
…А потом был прощальный прием в посольстве, и эмир Альхаджи Байеро, приехавший пожелать нам доброго пути, и вручение нам национальной нигерийской одежды и чудесных женских головок из эбенового дерева, и прощание с океаном, и самолетный трап, и милые лица провожающих, и печаль, служащая залогом долгой памяти…
1969 г.
День в Дагомее
Быть месяц в Нигерии и не навестить соседнюю Дагомею просто грешно. И перед тем как отправиться в долгое путешествие на север, по маршруту Лагос — Кано, мы попросили нашего гостеприимного хозяина А. И. Романова, в то время советского посла в Нигерии, помочь нам в получении дагомейских виз.
К нашему возвращению в Лагос визы были готовы, но случилось одно маленькое происшествие, едва не сорвавшее желанную поездку: пока мы наслаждались незабываемым зрелищем празднеств в честь рамадана на мусульманском севере, в Дагомее произошел государственный переворот. Президент Зинзу свергнут, а власть сосредоточена в руках трех примчавшихся из Франции подполковников, представителей местной знати. Тревожась за нашу безопасность, посол Романов хотел наложить вето на поездку. И тут глава делегации Алим Кешоков проявил завидную твердость:
— Эта заварушка нас не касается. У них свои дела, у нас свои. Мы в их политику не вмешиваемся, просто хотим бросить взгляд на африканскую Венецию.
«Африканская Венеция» — так пышно именуют борзописцы всего мира свайные поселки в обширной лагуне Нокуе, глубоко вдающейся в Пиратский берег в десятке миль от административного центра Дагомеи — Котону. Эти три деревни: Ганвье, Агеге, Сакание — были для нас главной приманкой, влекущей в Дагомею; уж больно много тумана, и романтического, и слезливого, наведено на этот клочок вселенной.
Итак, мы отправились в Дагомею. До границы мы ехали по левой стороне, как принято во всех ранее подвластных Англии странах, после границы — по правой, ибо Дагомея принадлежала правосторонней Франции.
Я не завидовал водителю, которому пришлось так круто менять привычные рефлексы.
Что еще по первому взгляду отличало соседствующие страны, кроме дорожных правил? После Нигерии Дагомея показалась нам тихой, будто дремлющей: куда меньше машин и прохожих на сузившейся ленте шоссе, а на прохожих куда меньше одежды — исчезла торжественная нигерийская агбада, на мужчинах — одни выгоревшие шорты; женщины обнажены по пояс. Много реже встречаются придорожные базарчики с горками суховатых очищенных апельсинов, гроздьями бананов, лепешками и сластями, а продавцы не заряжены яростной энергией своих нигерийских коллег. Видимо, конкуренция куда меньше.
Своими очертаниями на географической карте Дагомея напоминает узкую длинную комнату с одним окном, распахнутым в океан. Малость и заштатность страны, по-прежнему целиком зависящей от Франции, ощущается в самом воздухе.
Краем задев Порто-Ново, мимо графически четких пальмовых плантаций мы покатили в Котону. Пальмовое масло — основа зачаточной промышленности Дагомеи и ее экспорта.
Из маленькой нарядной столицы — бедность африканских лачуг тщательно замаскирована пригожестью европейских кварталов — мы двинулись на запад и минут через двадцать свернули к океану. Дагомейская Венеция скрыта где-то там, в блеске воды и неба, в золотисто мерцающей дымке жаркого полдня, а здесь, на берегу, как и всюду в Африке, где возможно хоть малое скопление людей, хоть краткая остановка транспорта, раскинулся базарчик.
Кстати, как разительно отличается Черная Африка от арабской, где мне не раз доводилось бывать. Арабы малоподвижны и величавы, их жесты скупы, плавны, медленны, чаще всего их видишь сидящими — на подушках в собственном жилище, на ковриках или кошмах — в лавке, в мечети, на верблюжьем горбу, на крупе ишака или в седле — на скакуне или велосипеде. В сидячей позе молятся, сидя беседуют седобородые шейхи, сидя просят подаяние нищие, сидя заклинают змей на пыльных базарах, сидя работают ремесленники, не встают даром со своих мест дородные торговцы золотом и серебром, слоновой костью и коврами. Иные ритмы правят Тропической Африкой. Тут не встретишь всадника, тут все — пешеходы, знай себе отмахивают бесконечные мили с тяжелой кладью на голове. Торговать предпочитают стоя, чтобы сразу принять старт, ибо за покупателем положено бегать, требуя «настоящей» цены, умоляя, угрожая, высмеивая за скаредность, проклиная за бессердечие. Весь торговый ряд в беспрестанном движении, и всюду гремит джазовая музыка из транзисторов, и молодежь приплясывает, даже занимаясь делом. Дагомейцы много тише, спокойнее нигерийцев, в них проглядывает порой некая лунная плавность, но и они пребывают в безостановочном движении.