Поселок на сваях раскрыл нам свои бедные секреты. Нет, прямо скажем, — не Венеция и не рожденный из вод сказочный град Китеж, хотя сравнение вполне уместно, если не бояться красивых банальностей. Но к чему все это? Убогая деревня, живущая нелегким и далеко не всегда надежным промыслом; к тяготам обычного бедняцкого существования здесь добавляются трудности местоположения: вечно не хватает пресной воды, плохо с медицинской помощью, давно повалившиеся столбы лишили поселок телефонной связи с берегом; следы колониальной заразы здесь глубже и неистребимей в силу замкнутости этого мирка, его оторванности от большой жизни. Нет, не следует напускать романтического туманца и глянца на человечье становище в лагуне Нокуе…
Когда мы покидали поселок, нам навстречу попалась огромная, длиннющая пиро́га, битком набитая мужчинами и женщинами. Небольшой, но громогласный оркестр рвал в клочья влажный к вечеру воздух звуками тамтамов, дудок и однострунных щипковых инструментов. Компания что-то счастливо проорала нам, и мы потеряли праздничную пирогу за углом дома.
— Свадьба! — коротко пояснил лодочник.
Да, свадьба, веселая, как всякая свадьба, и, как всякая свадьба, печальная, с музыкой и песнями, с волнением жениха и задумчивостью невесты, со всеми переживаниями, что положены в такой день.
Девочка-«гондольер»
Когда-то воинственная жестокость одних людей загнала других людей в море. Тут бы им и погибнуть, ан нет, вырулили великая человеческая приспособляемость и стойкость: люди в чем-то подчинились морю, а в чем-то подчинили море себе. Можно представить, как мучительно строился новый, невероятный быт, ведь до чего же непросто обитателю земли стать водяным! И вспоминается Сент-Экзюпери: никакому зверю не выдержать того, что способен выдержать человек. Вот истинная и наиболее исчерпывающая оценка человеческих возможностей.
Нет, не экзотика поразила меня, не то, чем здешняя жизнь разнится от земной, а то, что их роднит. Различия — пена, общее — суть, делающая человека человеком. Заброшенный в море, голый, слабый, беззащитный человек не погиб, выстоял и населил зеленоватую зыбкую стихию своим человечьим уютом, теплом, укладом, обычаями — слава человеку!
Разве важно, где встретились мальчик и девочка — на поляне, в лесу, на городской улице — или сплылись в мутной воде? Где творился их шепот и молчание, где открылась им сладость прикосновения и первого сближения губ — в траве, под деревом, на садовой скамье или на ступеньках уходящей под воду лесенки? Разве важно, на чем свершает путь свадебный кортеж — на лошадях, слонах, верблюдах, в распластанной сверкающей машине или в длинной, украшенной лентами пироге? Нет, важно лишь то, что — в который раз и все равно впервые — двое спели песню счастливой любви.
Не пленительна и не романтична эта жизнь, но и не так ничтожна и обобрана, чтобы лить над ней уксусные слезы. В ней есть свое достоинство, она требует уважения. И она заслуживает того, чтобы между ней и большой землей перекинулся широкий мост. Я нарочно пользуюсь маниловским образом (пусть еще на мосту торгуют разным нужным для морян товаром), ибо подобное пожелание — чистейшая маниловщина в условиях нынешней Дагомеи.
Нет, и впредь будут колыхаться у тощих свай слабые волны лагуны, копошиться в мутной воде ребятишки, открывать маленькие груди холодно-любопытному взгляду туриста девочки, не отвыкшие от кукол.
Берег надвигался: верхушками далеких пальм, общим тоном своей земли и листвы, пятнами разнообразной жизни, и эти пятна обретали очертания, становясь людьми и предметами — торговками, нищими, большими зонтами над горушками апельсинов и плодами манго, лодками на причале, грузовичками-«ситроенами»…
На другой день мы покидали Дагомею. Ничего нового за истекшие сутки не произошло. Было мягкое, чуть туманное утро, и в новорожденном порту два больших тихих парохода ожидали погрузки. Высокие волны бесшумно накатывались на пустынный берег, никто не купался. Говорят, местные люди не доверяют большой открытой воде.
Трудно было вообразить, что страна находится накануне важных событий. Рано или поздно три претендента решат свой спор. Дай бог, чтобы это произошло так же мирно и бескровно, как свержение Зинзу. Но, возможно, в книге судеб уже отмечено, что какой-то юноша упадет курчавой окровавленной головой в красноватый песок, или рухнут пронзенные одной пулей молодая мать и распластанный у нее за спиной младенец, или подогнутся колени сраженного старика. Что же касается свайных деревень, то туда даже выстрелы не донесутся. Прощай, Дагомея!