Мы наблюдали семью бегемотов в неширокой желтоватой речке, а зеленые мартышки швыряли в нас сухими ветками и скорлупой орехов. Большой бегемот лежал в воде, подставив солнцу литую выпуклость спины и положив морду на темный валун, уходящий в береговую тень. Как описать наше потрясение, когда валун вдруг ожил, зашевелился и, с шумом сбрасывая с себя воду, обрисовался неправдоподобной, как в кошмарном сне, громадой какого-то сверхбегемота. То был глава семьи, а покоившая на нем морду бегемотиха умалилась до миниатюрного, грациозного создания. А затем семья во главе с супергиппопотамом поплыла против слабого течения, с поразительной ритмичностью дыхания — погружений и всплытий…
Ну, а когда мы ехали в Момбасу — пятьсот километров по прямой как стрела дороге, — то зверье глазело на нас с обочин, и я даже сфотографировался на фоне красного слона, неуютно ожидая сокрушительного пинка хоботом в зад, пока переводчик Виктор Рамзес наводил на фокус. А еще — дорогу нам переполз питон толщиной в два увесистых кулака, и мы чуть не отдавили ему кончик хвоста. Я уже не говорю о шныряющих взад-вперед даманах, мангустах и всяких прочих крысах. А вот с леопардами и самым быстрым и добрым из всех кошачьих — гепардом нам не повезло, опоздали к их водопою, проскочили место лежки… Зато видели сотни тысяч фламинго — нежно-розовый окоем голубого озера. Когда мы вышли из машины и направились к воде, осторожно ступая по сухому гуано и легкому пуху, устилавшим прибрежный песок, розовая полоса, родив из себя слабое шуршание, тонкое бормотание, подобное музыке сфер, отодвинулась от берега метра на три-четыре, будто стянули поясок на озере. Мы увидели у берега серых цапель, погрузивших в воду длинные носы, и тонконогих куличков. Чуть позже появились пеликаны с запасливыми подклювными мешками и наши подмосковные уточки: кряквы, чирки, красноголовые нырки, и до чего же странно было видеть этих скромняг в столь изысканной компании! А в выси тянули венценосные журавли — ангелы с золотыми нимбами, горящими на солнце.
Я и сам не понимаю, каким образом из этой переумиленности зверьем пришло ко мне понимание и даже приятие жестокой книги Хемингуэя «Зеленые холмы Африки», где он с упоением рассказывает, как охотился на куду, стараясь убить самца с самыми длинными и красивыми рогами. И он убивал их, но самый длиннорогий куду достался его товарищу по охоте, что повергло Хемингуэя в глубокую, хотя и мужественную печаль. Обо всем этом написано так, будто рога растут на дереве, а не на голове. Но такова философия Хемингуэя; в другом своем произведении он прямо говорит, что животные для того и созданы, чтобы на них охотились. Он ставил лишь один предел себе (кроме, разумеется, обязательных для всех охотничьих правил-ограничений): «…я решил, что буду охотиться до тех пор, пока смогу убивать наповал, а как только утеряю эту способность, тогда и охоте конец».
До поездки в Кению я видел антилоп и других африканских зверей лишь в «стойловом содержании» в зоопарках. Видимо, сочувствуя их плену, я невольно романтизировал утраченную ими вольную жизнь. Она рисовалась мне пленительной и многообразной — сказочные пасторали одухотворенных существ. Подспудно во мне ютилось представление, что в своей дали звери наделены человечьими чувствами, рассудком, чуть ли не речью, даром слез и улыбки и вечной любви. Но вот я увидел их в родной стихии, увидел целыми непугаными стадами. До чего же это тупое, механическое существование — целодневная, безостановочная челюстная работа! Их очарование, прелесть — в нас, они же нейтральны к своей сути, ибо не сознают ее. И у них нет страха смерти. В этом смысле они бессмертны и не заслуживают жалости. Лишь человека можно жалеть, ибо он знает…
И если ты не убежденный вегетарианец, если внутренняя честность и последовательность для тебя что-то значат, ты должен относиться к зверям, как Хемингуэй. Причем такое отношение к четвероногим не противоречит идее защиты фауны, напротив, повышает сознательную заботу человека о доверенном ему мире. В Кении я впервые взглянул на животный мир не через очки антропоморфизма…