— Я могу быть смелым и независимым политиком, — откровенно говорит Кариуки, — потому что я состоятельный человек и ни в ком не нуждаюсь. Избиратели меня любят, я строю им дома, покупаю одежду, еду, предоставляю работу. Но моя популярность куда шире, нежели пределы моего избирательного округа. Я не скрываю свои мысли, всегда говорю то, что думаю, и меня любят не только в моем племени — кикуйю, но и другие племена. Они знают, что мне ненавистен трибализм, а равно и непотизм — две стороны одной медали. Кстати, моя жена — из племени камба…
В популярности Кариуки мы вскоре убедились, завернув в Абердер. Большая деревня лежит немного в стороне от шоссейной дороги. Едва мы въехали на деревенскую площадь, как послышались звуки тамтамов и дудок, из глубины деревни в нашу сторону двинулось с пением шествие. Вначале нам показалось, что это девочки-школьницы — на всех были одинаковые светлые платья с короткими рукавчиками и темными поясками. Но вскоре мы обнаружили свою ошибку — то были вполне взрослые женщины разного возраста. Голову молодой, статной предводительницы-капельмейстера украшала высокая фуражка, в сильной руке она сжимала палку и размахивала ею, управляя хором. Остальные демонстрантки, как это принято у женщин-кикуйю, обриты наголо, в обвислых, изуродованных ушах они несли столь непосильный груз металлических колец — десятка три в каждом ухе, — что вынуждены были подвязать украшения еще и тесемкой через голое темя. Обнаженные руки забраны браслетами над локтевым сгибом, на шее две-три ниточки бус. В песне, ритмичной и однообразной, то и дело упоминается имя Кариуки — величальная депутату, сложенная местными поэтами. Подобной же ритмичностью и однообразием, не лишенным завораживающей прелести, отличался и долгий-долгий танец, который женщины исполняли, не нарушая строя. Словно общая судорога враз пронизывала тела танцовщиц. Кариуки успел поговорить с мужчинами, пошутить со старухами, поиграть с детьми, просмотреть какие-то бумаги, а ритмические судороги не прекращались. Мы простились, сели по машинам, тронулись, выехали из деревни, а вслед нам все еще звякали украшения танцующих женщин.
Миновав дома из гофрированного железа, построенные на средства Кариуки для членов кооператива, мы взяли курс к бензоколонке, где он поменялся машинами с женой, очаровательной, тихой, будто дремлющей женщиной, уже подарившей ему шестерых детей. Жена оставалась на ферме, а Кариуки ехал с нами в город.
Кариуки среди избирательниц
Резчики по дереву
— Береженого бог бережет, — сказал депутат. — Мою машину, наверное, уже заприметили. А этот «ситроен» я только что приобрел, мы собьем злоумышленников с толку.
Никаких злоумышленников мы не обнаружили, лишь раз на перекрестке возникли четыре статные, долгие фигуры в одеялах, надетых на манер римской тоги — одно плечо и часть груди обнажена. Их волосы пламенели от охры, а при малом пригляде обнаружилось, что охрой покрашены и длинные, узкие ладони, и ногти, и ступни. Каждый держал у бедра то ли короткое копьецо, то ли длинный дротик. Масаи, скотоводы-кочевники, которых иногда называют кенийскими цыганами. Сильное, смелое племя. Их боятся львы. Масаи с детства приучаются бросать копье в цель. К совершеннолетию они делают это молниеносно и без промаха. Увидев льва, они бросают копье не раздумывая. И львы знают это, поколения львов и поколения масаи выяснили отношения, и вековой опыт обрел силу инстинкта. Львы, как и все остальные звери, не нападают первыми на человека (тигр-людоед и медведь-шатун — исключение, лишь подтверждающее правило), но и не удирают от него поджав хвост. На большей части территории Кении охота на львов запрещена, и хищники спокойно продолжают свою трапезу под нацеленными на них объективами фотоаппаратов. Но при виде красноголовых копьеметателей царь зверей обращается в постыдное бегство…
То был насыщенный литературой день. Утром мы побывали в двух крупных издательствах, в «час коктейлей» — у супругов Огот, вечером нас пригласил к себе молодой прозаик, поэт и редактор Джонатан Кариара.
Видный ученый, доктор Аллан Огот, муж талантливой писательницы Грейс Огот, автор трехтомной истории племени луо, к которому и сам принадлежит, рассуждал с комически горестным видом:
— До англичан никого не интересовало, кто ты — луо, кикуйю, камба или масаи. Живи себе на здоровье и давай жить другим. Трибализм — английского производства. Они навязали кенийцам племенную рознь, как и во всех других своих колониях. Племенная вражда ослабляет африканцев, а колонизаторам того и надо. Им ненавистно все, что может способствовать нашему объединению. Они всячески препятствовали — и продолжают это делать сейчас — становлению у нас собственного литературного языка. Таким языком может стать суахили. На суахили говорят кикуйю и большинство других племен, населяющих Кению, Танзанию, Замбию, Конго, Уганду. Правда, на нем не говорят луо. Но вот я — луо, моя жена — луо, и мы твердо уверены, что суахили должен стать общим языком кенийцев, в конце концов луо тоже понимают этот язык. Пора нашим писателям переходить на суахили.