8
8
— Мурат… Мурат. — Тёплые ладони Амины ложатся мне на плечи, она прижимается к спине и нежно целует шею. — С кем ты разговариваешь, любимый?
Я вздрагиваю и отстраняюсь. Моя жена ничего не должна знать. Невидящим взглядом я продолжаю смотреть в окно: дождь льёт стеной, протяжно завывает ветер. Амина охает и наглухо закрывает рамы.
— Пойдём, Мурат, ещё совсем рано, — щебечет она, увлекая меня за собой, и я поддаюсь, ложусь в постель, но сна как не бывало. Амина льнёт ко мне всем телом, точно шелковистая змейка обволакивает руками и ногами, пытаясь погасить во мне сумятицу и страх. Мне кажется, что внешне я спокоен, но в душе полыхает пламень, а мысли так и блуждают. «Агнесса, моя Агнесса, я должен тебя спасти!»
Амина молчит, боится потревожить больное и запретное, но я понимаю: она обеспокоена, ещё немного — и точно разразится потоком слёз. В тёплых объятиях жены меня постепенно отпускает, под шелест дождя и утреннюю хмарь я постепенно забываюсь тревожным сном.
* * *
Пробуждаюсь в постели один. Амина хлопочет на кухне, по дому распространяются нежнейшие ароматы сырного хабизджына.* (осетинский пирог). Но вместо того чтобы спуститься к жене, ноги сами несут меня в студию.
Креплю чистый холст на мольберт и резкими движениями наношу экспрессивные мазки — моё воспалённое сознание рисует Агнессу… ту, что держал в своих объятиях совсем недавно. Она предстаёт перед взором чувственной, с горящими страстью глазами и кажется мне непостижимо прекрасной. Моя Агнесса, моя запретная мечта.
Выместив пыл, стираю капельки пота с лица, бросаю кисть и подхожу к окну. Дождь почти прекратился, ветер стих, и по небу расползлись белые хлопья облаков. На часах уже полдень. Взгляд скользит по двору, по металлическому частоколу. И вдруг я замечаю у ограды пастуха. Юродивый всё в той же чабанской шапке и тёмных одеждах, он прижимается к забору, дурашливо просовывает морду между коваными прутьями и строит рожи. Нервно отшатываюсь, пытаюсь отдышаться. «Он всё же нашёл меня, что ему стоит проникнуть в дом?» Я вновь устремляюсь к окну, но наглец уже сгинул, испарился.
— Муратик, я позвонила доктору. Он должен приехать завтра. Или, быть может, хочешь, чтобы мы сами поехали в город? — волнуется Амина за завтраком.
— Пусть приезжает, — задумчиво отзываюсь, наблюдая, как жена аккуратно разрезает пирог ножом.
Кинжал. Где мой кинжал? Помнится, после моего возвращения из больницы всё оружие исчезло из дома. Да и я не вспоминал о нём, не было надобности, но теперь…
Резко поднимаюсь из-за стола и направляюсь к выходу.
— Куда ты, Мурат? — удивляется Амина, — ты же ещё не поел!
— Пойду прогуляюсь, — отзываюсь раздражённо, хочется скрыться с глаз, затеряться в толпе, бежать…
— Но на улице снова дождь! — Она устремляется следом за мной. — Я с тобой, только плащ накину.
— Нет! Я сам, — грубо обрываю её, и она тут же сникает. — Ты можешь простудиться, тебе поберечься нужно, — смягчаюсь я.
— Возьми хотя бы зонт. — Амина провожает меня до двери и смахивает слезу.
Я брожу под мелким дождём, ищу пастуха и пытаюсь привести свои мысли в порядок, но они концентрируются на важном. Мне нужен кинжал! Кухонный нож — игрушка, позор для мужчины. Я должен иметь оружие. Защищать себя и свою женщину — обязанность каждого джигита!
Захожу в мастерскую к Асхабу и выбираю клинок, так похожий на тот, что был у Агнессы — на фигурной рукоятке гравировка местных узоров и острое, как пик, лезвие. Он красив, настоящее оружие джигита. Облегчённо вздыхаю, возвращаюсь домой и незаметно прячу кинжал под подушкой. Я смогу уничтожить врага. Я спасу мою Агнессу!
* * *
Сегодня я снова слышал пастуха. Он бродил по первому этажу дома, двигал мебель, гремел кухонной утварью. Мерзавец хотел причинить мне вред. Я сжал рукоятку клинка — оружие отныне всегда при мне, — медленно встал с постели и, крадучись, спустился по лестнице. Но стоило столкнуться с ним лицом к лицу, как тот изловчился и выпорхнул в форточку. Я долго бродил по саду, высматривал его за стволами деревьев, всё тщетно — он убежал. Пройдоха, я всё равно тебя найду.
— Проходите, Семён Леванович, он сейчас в студии, ему четвёртый день нездоровится, картину пишет… сами увидите, — слышится расстроенный голос Амины, она провожает врача в мастерскую.