— Люблю смотреть на огонь, — слышу грустный голос девушки. Она опускается на колени и протягивает руки к костру.
— Не спится? — присаживаюсь рядом и, не стесняясь, разглядываю её. Мне кажется, от неё исходит тёплый мягкий свет. Может, аура этого необычного места и моя извращённая фантазия художника всему виной?
— Огонь — это магия, он сближает, помогает понять сущность другого человека, выявляет пороки и чувствует нечистую… — задумчиво шепчет она, и оранжевые сполохи трепещут в отражении её чёрных, как бездна, глаз.
— Благодатный огонь. Ты веришь в эту чушь? — размышляю я вслух, и она пожимает плечами.
— Адский огонь жжёт изнутри — благодатный исцеляет… — произносит она с жаром, будто на сцене играет, а я не могу отвести от неё зачарованных глаз. В тот момент она кажется мне невообразимо прекрасной.
— Тебя тоже сжирает огонь, и этим мы схожи. Только мне приходится убегать, а ты бежишь от самого себя… — говорит она истину.
— Неудачный брак? — прерываю её, недослушав.
— Неудачный — мягко сказано. Он издевался надо мной, бил, унижал, приводил других женщин и заставлял прислуживать им.
— Что за бред? Разве такое встречается в наше время?
Её лицо ожесточается, руки скрещиваются на груди, а острые ногти впиваются в нежную плоть.
— Лучше не спрашивай, — рычит она и вскакивает на ноги. — Несчастней меня нет существа на земле. Я ухожу к себе. Адских снов! — желает она напоследок, а я с трудом подавляю желание пойти за ней.
Огонь постепенно угасает, превращая горящие поленья в седые головешки, и к телу подбирается холод. Веки тяжелеют, сон всё больше одолевает меня, и я решаюсь укрыться внутри старой кровли.
Осторожно вхожу в дом, спасаясь от сырости и промозглых ветров, зажигаю спичку и в увядающем свете луча исследую взглядом единственную комнатушку, в углу которой обнаруживается древняя лежанка, стол у оконца и самодельный костыль у стены. Жилище одинокого горного старца. Со скрипом сажусь на дряхлый диван, источающий запах старья и пыли, но выбирать не приходится: даже такие условия мне кажутся райскими после ночи, проведённой на крыльце. Я укладываюсь удобнее и тут же проваливаюсь в сон…
2
2
Узкие полоски солнечного света проникают сквозь щели дощатого потолка, тускло освещая убогое жилище, на стенах которого виднеются остатки бумажных обоев, покрытых плесенью. В простенке между дверью и заколоченным окном свисают выбившиеся из дыр клочья свалявшейся пакли. Слышится скрип старой крыши и скрежет потревоженных ветром ветвей грецкого ореха.
Как ни странно, лежанка оказалась удобной, и сон был крепким. Я проспал до самого утра и даже не видел снов. За ночь я настолько привык к дому, что не чувствую его специфических запахов. Однако неожиданно затхлый воздух наполняется ароматом свежего кофе, и желудок сводит от голода. Тут же встаю и направляюсь к выходу. На ступеньках крыльца вижу кружку с дымящейся чёрной жидкостью, глиняную тарелку с ломтями домашнего сыра и хлеба и кувшинчик молока. Неужели несчастная позаботилась и обо мне? С удовольствием принимаюсь за еду — она мне кажется сродни манны небесной. Утоляю голод и любуюсь развернувшейся панорамой — куда ни кинь взгляд, всюду горы с ослепительными шапками снега. От прозрачной бирюзы неба веет вечностью и прохладой. Этот дивный пейзаж призван дарить покой, однако совсем другие фантазии лезут в мою бедовую голову. Вынимаю из-за пазухи свой неизменный скетчбук и делаю наброски будущих картин, стремясь передать эмоцию. «Кисть художника-иллюзиониста» выводит только ему одному понятные абстракции.
— Можно мне взглянуть? — слышу над ухом певучий голос хозяйки. Я так увлёкся, что не заметил её появления. Удивлённо поднимаю голову и встречаюсь со взглядом тёмно-карих глаз. Они настолько тёмные, что в них почти не видно зрачков, всё сливается в единую чёрную радужку.
Она всё в том же длинном балахоне, вьющиеся волосы заплетены в толстую косу, нежное лицо чуть тронуто бледным румянцем. Девушка присаживается рядом, и её плечо слегка касается моего.
— Спасибо тебе, ничего вкуснее я отродясь не ел, — благодарю хозяйку за угощение и возвращаюсь к своему занятию.