Бесцельно слоняюсь по двору, заглядываю в каждый закуток, выхожу к обрыву и жду её, но Агнесса не появляется. Холодная пустота убивает. Схожу с ума от одиночества, вою на стены. Как же я раньше жил без неё?
Еда давно закончилась, и желудок бунтует, осталось только вино. Тащусь в амбар и залпом выпиваю добрую кружку красного, терпкого и креплёного. Встаю в полный рост и встречаюсь с чьим-то безумным взглядом. Недоумённо отшатываюсь, но вскоре понимаю, что это — всего лишь «моя сущность».
Старинное потрескавшееся зеркало висит в дальнем углу землянки. Какой идиот додумался повесить его тут? Осторожно подкрадываюсь и стираю рукавом слой застарелой паутины. Всматриваюсь в собственное отражение — из глубины веков на меня глядят воспалённые глаза страждущего.
С детства меня считали красивым парнем, а что теперь? Бледное, искажённое от отчаяния лицо, светлые спутанные волосы свисают до плеч …
И всё же Агнесса права, я красив как Бог! Где же ты? Где ты, моя любовь?!
Бреду по пустынным улочкам аула. Селение небольшое, обедневшее — дома из серого камня, точно маленькие крепости, рассеяны по склону горы и, если бы не разноцветные черепичные крыши, слились бы в единой гамме со скалистым пейзажем.
Чем выше поднимаюсь от обрыва, тем сильнее складывается впечатление, что я на верхушке дремлющего вулкана-великана. Ни души.
Решаюсь спуститься к подножию горы — с обратной стороны она пологая, покрыта зелёной порослью трав, и по ней, словно пенистые морские гребешки, разбрелись белые кудрявые барашки.
Пастух — молодой паренёк в бурой чабанской папахе, с характерными для горцев чертами лица и огрубевшей от ветра кожей — нежно треплет ягнёнка и таращится на меня. От напряжения глаза его косят к переносице и снова встают на место. И будто проходит целая вечность, прежде чем он снисходит до ответа на моё приветствие.
— Ваалейкум ассалам, Агнец! — говорит он шепеляво, с сильным северным акцентом.
— Откуда ты знаешь меня? — настораживаюсь я.
— Аул маленький, и тут все и обо всех знают, — кивает он и хитро прищуривается.
Как странно, мне казалось, я остался незамеченным.
— Не видал ли ты мою Агнессу? — Впиваюсь взглядом в лицо пастуха, но тот усмехается и подозрительно долго молчит.
— Нет, не видал, — наконец выдаёт он.
— Ты точно что-то знаешь, говори же! — срываюсь я, и тот трескуче, и до зловещего гадко смеётся. Тут же стадо отзывается блеянием и звоном нагрудных колокольчиков.
— В нашем ауле уже года три как нет молодых женщин, горцы из соседнего селения воруют. У нас только вдовы остались, да и на тех спрос пошёл.
— Она вдова!
Пастух пожимает плечами.
— Слышал, сосед твой пропал, ищут третий день. Может, Агнесса твоя того, убежала с ним? — Он лукаво прищуривается и трясёт головой, точно мух отгоняет.
Подозрения закрадываются в душу, в жилах вскипает кровь, и я с трудом держу себя в руках, чтобы не врезать по ублюдочной роже. Кажется, пастух издевается? Или действительно полный придурок?
— Я хочу есть. Где мне найти съестное? — спрашиваю его напоследок.
— Так сходи к соседу, у него коза три дня недоеная, глядишь, и Агнессу свою там встретишь, — посмеивается тот, и я взрываюсь, хватаю за грудки это жалкое отродье и встряхиваю так, что у того клацают зубы.
— Ещё одно слово — и я тебя придушу! — рычу ему в ухо, и пастух скулит, бьётся в моих руках и молит о пощаде. С трудом разжимаю сцепленные пальцы и швыряю его на землю. Юродивый отползает и с криком карабкается в гору.
Поздним вечером возвращаюсь в заброшенный дворик. От темени перестаю различать тропу, блуждаю по склону, пока наконец не нахожу на окраине аула свой временный кров. Однако Агнесса так и не появилась. Развожу огонь в мангале, осушаю бутыль с вином до последней капли, а в голове перекатывается смех пастуха, его глумливые слова. «Он точно что-то знает! Завтра же пойду к нему снова. Душу из него вытрясу, но выведаю всё!»
Веки слипаются. Холод пробирается сквозь тонкую рубашку и сводит мышцы. Если я сейчас же не укроюсь в доме — замёрзну тут во сне. Агнесса, где же ты, моя Агнесса?!