Несколько лет спустя в шведских газетах можно было прочитать об ужасном убийстве, совершенном американским дезертиром в Швеции. Он набросился на одного финна и бил его в течение 25 минут бейсбольной битой. Это был Боб Мартин с Саффилд-стрит. Он провел год в шведской психиатрической больнице, а затем был выслан в потерянную для него Америку.
На чаще всего парни моего поколения умирали не от пуль и ножей, а от невыносимой грязи и паразитов в наших лачугах. Их было особенно много на Саффилд-стрит, и оставалось только одно средство уничтожить их — дезинфекция всего дома от чердака до подвала. Насколько я помню, такую дезинфекцию делали в доме только один раз, да и то хозяин заставил нас ее оплатить. Мы стояли и радовались, когда дохлых крыс выбрасывали на улицу.
От крыс невозможно было избавиться, хотя мои родственники предпринимали все меры, чтобы уничтожить их. Октавия закрывала крысиные норы жестянками, но это не помогало. Тетушка Рли принесла однажды с работы двух кошек, а мы положили в крысоловки куски сыра. Но крысы были такими большими, что уносили сыр вместе с крысоловками.
Дом был заполнен тараканами. На стенах и потолке туалета зияли дыры. Октавия не раз просила хозяина сделать ремонт, но тот всегда отвечал, что это стоит очень дорого. Зато нам приходилось вносить высокую плату за наше жилище, в котором до нас проживали евреи, итальянцы и бедные пуэрториканцы.
Субботний вечер на Саффилд-стрит для многих начинался с миссис Эммы. Это была смуглая, хрупкая женщина с кучерявыми волосами. Она вместе с итальянками и польками работала на табачном складе. Туда же устроилась вместе с Эммой и тетя Октавия. Я познакомился с этим складом сразу после войны, когда там не хватало рабочих.
После первых глотков вина Эмма начинала браниться с мужем, а затем начиналась кутерьма.
Октавия, как и мама, никому не открывала двери в субботу. Однажды после одной из субботних вечеринок я обнаружил у дверей лежащего в крови негра. Кто-то сильно избил его. Чаще всего такие вечеринки заканчивались приездом санитарных машин и полицейских.
Крупным торговцем самогона во всей северной части гетто был Редс по прозвищу Красная Куртка. На последнем этаже своего дома он содержал притон, а на первых двух — незаконно торговал спиртным. Белые, подъезжавшие на машинах последних моделей, посещали притон Редса. Им была подкуплена вся полиция. Однажды утром, идя в школу, я наблюдал, как двое упитанных полицейских вышли весьма довольные из притона Редса.
Убийства, ограбления, насилия были в этом квартале обычным делом. Почтальоны — ветераны войны отказывались разносить почту, боясь нападений со стороны наркоманов. Только в Чикаго и в нью-йоркском Гарлеме мне приходилось видеть так много расистских надписей на стенах домов и такое количество крысиных нор. На стенах всегда можно было прочитать слова, подтверждающие отчаяние и бессилие моего народа: «Негры — дерьмо!» И все это носило гордое название — «Квартал с прекрасным видом: жилищный проект». Этот квартал и сейчас продолжает оставаться самым плохим. Негры покидают его, а в их квартиры вселяются пуэрториканцы.
Гетто Хартфорда мало чем отличалось от Саммерхилла, но в нем не было табличек «для белых» и «для черных». Для меня это было самым главным, и я не хотел возвращаться обратно в южные штаты.
Через улицу находилась школа, где я учился с третьего по шестой класс, то есть с 1945 по 1948 год. Она напоминала ООН. В ней учились дети разных национальностей — поляки, ирландцы, канадцы, китайцы, филиппинцы... Их родители работали на заводах, за исключением китайцев, которые были владельцами прачечных. В этой школе меня должны были научить говорить не заикаясь. Но после первого года обучения я стал еще больше заикаться. Врачи посоветовали мне больше читать.
Сначала в Хартфорде все для меня складывалось хорошо: рядом со мной была Октавия, она купила мне новую шапку, новый плащ, а также пару белых ботинок. Но однажды, когда я возвращался домой из школы, черный мальчишка накинулся на меня и отнял мою новую одежду, которая недешево обошлась Октавии. Убегая в подъезд соседнего дома, он так гордо держал мои вещи, будто обогатился на несколько тысяч долларов.
После этого случая я сильно изменился. Меня каждый мог обидеть. Я ежедневно опаздывал в школу. Поступал так, чтобы по утрам у меня не отбирали бутерброды и деньги. Я знал, что опоздание наказуемо, но предпочитал учительский ремень побоям голодных черных мальчишек.