Мама Кэрри была маленькой женщиной со светлым цветом лица и большим негритянским носом, серыми глазами и черными волосами, которые со временем поседели. Она вышла замуж за сильного краснокожего по имени Шерман Маклендон Адамс и родила ему семерых детей, прежде чем ей исполнилось 23 года; трех девочек — Одессу, Октавию и Рли, а также двух мальчиков — Шермана Маклендона II и Немлона.
Едва дедушке Шерману исполнилось тридцать лет, как он умер от непосильной работы. Пытаясь обеспечить семью, он работал с восхода и до захода солнца па ферме. Имя Шермана всегда носилось с гордостью первым родившимся в семье мальчиком и ассоциировалось с именем генерала армии северян Вильяма I Шермана, который в годы гражданской войны ворвался в Джорджию и сжег Атланту.
После смерти мужа мама Кэрри упаковала вещи и переехала с детьми в Атланту, поближе к родственникам. Здесь мы поселились в южной части города, известной как гетто Саммерхилл.
Сначала мама работала уборщицей и одновременно кухаркой в средней школе. Дочери жили вместе с ней в большой, теплой кухне. Немлон и Шерман, мой отец, работали после занятий в школе, но затем совсем бросили учиться и начали работать на холодильной установке и посыльными.
Наступила депрессия, и дела пошли еще хуже. Отец искал работу, но ее не было, и он стал бродяжничать по южным штатам. Немлон пошел в армию, оказавшись первым черным добровольцем парашютистом
«дяди Сэма».
Однако положение продолжало ухудшаться, и отец уехал на север страны. Вместе с другими голодными молодыми людьми из Саммерхилла он продался табачной ассоциации «Коннектикут шейдгроуэрс тобако» и обосновался в одном из бараков, которыми владела компания «Коннектикут нэшнл гард». Он работал на табачных полях 10-12 часов в день под открытым небом при 50-градусной жаре. Предполагалось, что отец станет поваром на табачных плантациях, но после скандала с хозяином он уехал в Хартфорд, где получил работу на фабрике по производству пишущих машинок «Ундервуд», а по вечерам был уборщиком в кегельбане. Все мои тетки стали работать в Хартфорде на сборочном конвейере.
Мама отказалась переезжать на север, поскольку никогда не любила холод и снег, да и не могла покинуть свою церковь и родственников. Можно сказать, она была помешана на штате Джорджия. Я, естественно, остался с ней.
В пятилетнем возрасте я выглядел костлявым и нервным мальчиком, сильно заикался. Если же пытался говорить не заикаясь, то у меня начинались спазмы в животе, и я плакал.
Мама была глубоко верующей. Она заявляла, что мое здоровье зависит только от бога. Однажды она повела меня к старухе гадалке. Затем стала каждый день водить меня в больницу Грэди. Эту больницу подарил городу Атланте белый миллионер по имени Генри Грэди. Пациенты там делились на негров, не имеющих средств к существованию, и бедных белых. Белые, которые не могли оплатить страховку по болезни, умирали как мухи, но черные умирали еще быстрей.
Больница была разделена на два отделения — с голубой и серой табличками: «Отделение для белых» и «Отделение для цветных». Комнаты ожидания, душевые, операционные столы, скамейки, туалеты имели соответствующие надписи: «Только для цветных» или «Только ДЛЯ белых». Единственное, что было общим в этой больнице, так это короткий, темный туннель, который проходил под Батлер-стрит и заканчивался под моргом. Даже после смерти тебя преследовал расизм: в Соединенных Штатах Америки существуют различия на кладбищах и в моргах для белых и цветных.
«Доктора» — студенты медицинских институтов, дети представителей правящего класса — экспериментировали на бедных людях, готовясь к сдаче экзаменов, с тем чтобы потом зарабатывать большие деньги.
Мемориальная больница Грэди находилась в трех кварталах от штаба военной полиции американской армии, от тюрем «Фултон-каунти» и «Атланта-сити». Мама и я неоднократно были свидетелями того, как военные полицейские вталкивали окровавленных заключенных в приемную, чтобы на них отрабатывали операции.
Некоторые заключенные лежали в наручниках на носилках или каталках. У них были ужасные лица, спекшиеся от крови волосы. Иногда белым полицейским приходилось ждать по нескольку часов своих негров-пациентов, так как все места в операционных были заняты.
Я часто переводил взгляд с разбитых лиц пациентов на полицейские дубинки и не мог определить, где было больше крови. Однажды я испуганно схватил маму за руку, когда увидел полицейских, машину «Скорой помощи» и носилки, на которых лежал негр, изрешеченный пулями. Не раз я замечал рукоятки ножей, стилетов и ледорубов, торчащие из окровавленных тел чернокожих