…В июне я устроился на летнюю работу на табачном поле. Через пару месяцев я уже изнемогал от пролитого пота и пыли, вызывавшей кашель. От сока с табачного листа ладони становились липкими и черными. Хозяева обращались с нами так же жестоко, как обращаются с турецкими и греческими рабочими-иммигрантами на фабриках Западного Берлина.
Тогда я нашел работу получше: продавцом кока-колы, земляных орехов и горячих сосисок на стадионе Бакли, где наша команда «Хартфорд чифс» выступала в матчах поздними летними вечерами. Внезапно на стадионе разразилась «дикая» забастовка. Мы разрывались на части на крутых бетонных лестницах, продавая фруктовую воду и отсчитывая сдачу прыгающим и кричащим фанатикам бейсбола. Большинство продавцов были либо подростками, которые подрабатывали летом, чтобы скопить немного денег, либо пьяницами, работавшими ради недельной порции спиртного. Я был несовершеннолетним, а миллионеры, которым принадлежал стадион, заставляли меня и моих товарищей работать за жалкий процент с оборота. Профсоюза не было. Не существовало никаких контрактов, никаких больничных листов. Поэтому мы забастовали — чтобы добиться лучших условий труда.
Не знаю, как началась эта забастовка. Она разрасталась как бы сама по себе, и вскоре почти половина всех рабочих приняла нашу сторону. Но в руках боссов были деньги и власть, и они легко разгромили стачку, набрав дополнительным персонал. В последний день забастовки появилась масса новых работников и множество полицейских, которые не пускали забастовщиков на стадион.
В августе я наконец достиг магического шестнадцатилетнего возраста, означавшего, что мне не обязательно ходить в школу. Вечером в день своего рождения я пошел в кино и оставался в центре города, пока время не перевалило за полночь. Когда пришел домой, все уже улеглись спать. Я не знал, что семья собиралась сделать мне сюрприз, устроив праздник. Тетушка Рли испекла для меня торт, а на плите стояло одно из моих любимых афроамериканских блюд: цыплячьи крылышки с лапшой.
Через несколько дней у меня состоялось нежное прощание с тетушками, и я купил билет до Гэри. Впрочем, я не собирался задерживаться в грязном расистском городе стали. Чикаго находился всего в 50 километрах, и я ежедневно ездил туда. Нашел работу на оптовой овощной базе, где разгружал арбузы с грузовиков-рефрижераторов, таскал мешки с картошкой весом по 50 кг.
Работа была тяжелой. Она начиналась в четыре часа утра — я сменял тех, кто работал ночью. Это значило, что мне надо было вставать в два, чтобы успеть из Гэри на работу.
Черный Чикаго — целый город в городе. Единственными белыми, которых доводилось здесь увидеть, были полицейские и хозяева магазинов. Очереди на бирже труда тоже состояли из одних черных. Несмотря на войну в Корее, которая привела к оживлению деловой активности, этот город напоминал о временах депрессии.
Будучи чернокожим и не членом профсоюза, я без лишних слов согласился на любую работу. Дама на бирже труда дала мне направление на мойку автомобилей, где я работал раньше. Я проработал там до тех пор, пока не получил чек. Затем купил билет на железнодорожный экспресс компании «Юнион Пасифик» до Лос-Анджелеса и с дрожью в коленях пустился в путешествие в благословенный край «белых ангелов».
Я пришел, Калифорния!
С шестьюдесятью долларами в кармане я спрыгнул с поезда на вокзале «Юнион стейшн», накаленном солнечными лучами. Сначала я удивился, почему все кругом носят темные очки, но вскоре выяснил, что это делается совсем не для защиты от солнца, а потому что воздух здесь был тяжелым, насыщенным газами, и глаза от этого слезились.
— Бог ты мой, — сказал я сам себе, волоча бумажную сумку, — пальмы в городе?
Никогда раньше я не видел пальм, кроме как в кино.
Миновав несколько мексиканских антикварных магазинов на Оливера-стрит и сувенирные лавки — западни для легковерных туристов, где продаются пончо, открытки с видами и сомбреро, — я продолжил свой путь на трамвае до общежития на Хоуп-стрит. Там я внес квартплату за две недели вперед и за десять долларов приобрел в кафетерии талоны на питание. После этого отправился обратно той же дорогой, которой пришел, с грандиозной мыслью покорить этот город. Подошел к первому попавшемуся полицейскому и спросил его, как пройти к центру. Он посмотрел на меня как на дурака.