Прачечная была кипящим адом, где температура в машинах колебалась от 80 до 100 градусов. Мы были постоянно потными и промокшими до костей. Я поджаривал яйца и хлеб к ленчу на поверхности проклятых машин.
Машины для сушки не имели ни сигнальной системы, ни иного устройства, сообщающего о готовности пеленок. Нужно было совать руку во вращающийся барабан и пробовать самому. Если они были достаточно сухими, следовало «достать мешок». Это была самая скверная операция во всей работе. В то время как крутящаяся горячая машина находилась в движении, нужно было просунуть руку через все пеленки, пока ты не обжигался о кусок меди. Это означало, что мешок найден. Теперь надо было как можно быстрее вытащить раскаленный мешок из барабана и закрепить его на внешней стороне машины на два крюка. А затем оставалось лишь набить его обжигающими руки пеленками, затянуть медный провод и заколоть большой безопасной булавкой из латуни. После этого гора мешков грузилась в сверкающие белизной автофургоны, которые развозили белье по адресам клиентов.
Многие рабочие, долго трудившиеся здесь, передвигались согнувшись в три погибели, как шахтеры, проработавшие двадцать лет под землей в Южной Африке. Их черные и коричневые руки несли на себе бесчисленные следы от ожогов, создавая впечатление, что людей подвергали пыткам.
Прошло много лет, прежде чем исчезли следы от ожогов на моей правой руке — ею я доставал мешки. А ведь я проработал-то там всего три месяца. Подумайте о беднягах, трудившихся по пятнадцать-двадцать лет в этом лагере рабов.
В прачечной не существовало никакого профсоюза, и нужно было проработать не менее двух лет, чтобы получить право на двухнедельный оплачиваемый отпуск. На ленч отводилось полчаса, и три помощника босса целыми днями гоняли людей, не позволяя слишком долго задерживаться в туалете. А заработок составлял всего один доллар в час.
Каждый мускул моего тела болел так, будто я целыми днями ворочал мешки с цементом. Тяжелее всего было тащиться каждый вечер в спортивный зал. Невероятная усталость не позволяла нормально тренироваться. Сушильные машины высасывали из меня все соки, и у меня даже стало появляться желание собраться с духом и сунуть кому-нибудь в лицо пистолет, чтобы добыть немного денег и бросить эту черную работу.
Введение аккордной оплаты переполнило чашу терпения. Темп был доведен до сумасшедших скоростей, а платить стали за количество подготовленных мешков, что означало работу до изнеможения.
Биться с мешками было тяжелее, чем на ринге. Мы конкурировали друг с другом за несколько грошей прибавки к зарплате. Если кто-нибудь из рабочих снижал скорость или немного дольше задерживался в туалете, все теряли на этом деньги.
Нас пытались превратить в роботов, и я открыто говорил об этом. Кроме того, я повздорил с другим негром, который проработал в прачечной двадцать лет и был доволен своей судьбой. Меня немедленно вышвырнули за ворота, и на этом закончилась моя карьера в голливудской детской прачечной.
Чтобы заработать на еду, я чистил ботинки в центре города или часами мыл посуду. Я решил бороться, не отступать и обратился на две биржи труда: одну — для конторских служащих и другую — для промышленных рабочих.
Когда спускаешься вниз по Флауэр-стрит, замечаешь, что приближаешься к бирже труда. В окнах появляются таблички с текстом: «Рабочая сила не требуется». На частной бирже попадаешь в настоящую западню. Сначала уплатишь регистрационный взнос в размере двухмесячной зарплаты, а затем через три месяца тебя вышвыривают с работы, после чего работодатели и биржа делят деньги между собой.
За биржей труда для промышленных рабочих расположен невольничий рынок. Сюда приезжают на пикапах белые работодатели и чуть ли не сворачивают себе шею, выбирая среди множества черных и чиканос, которые только и ждут, чтобы их позвали. Некоторые из безработных были искусными мастерами, но не имели профсоюзных билетов, так как профсоюзы не принимали в свои ряды цветных во время корейской войны.
Белые боссы объезжали невольничий рынок и выбирали людей точно так же, как это делали их предки во времена рабства.
— Посмотрите, — говорил босс. Я возьму на несколько недель того большого негра. Он производит впечатление сильного парня. Положу ему доллар и десять центов в час. Или, может быть, стоило бы взять того маленького негра, который сидит там, в водосточной канаве. Он кажется голодным, и его можно заполучить за меньшую плату.