Обстановка становилась все хуже. Я истратил даже свою десятидолларовую бумажку, которая защищала меня от обвинений в бродяжничестве, и в конце концов был вынужден спать в ночных кинотеатрах.
Нелегко заснуть в мерцающем свете кинозала, где всю ночь стучат копыта, гремят выстрелы, мебель в барах превращается в щепки, а на фоне красивых голосов Гарри Купера и Джона Уэйна слышится храп бездомных.
Одна ночь была особенно тяжелой. Пьяница, который спал сидя впереди меня, начал громко храпеть. Два сторожа набросились на него с дубинками и вытащили из кресла. Шум заставил меня проснуться. Меня стошнило. Ничего удивительного в этом не было — я три дня почти ничего не ел. Пришлось выйти и заковылять в притон гомосексуалистов, чтобы дождаться открытия «невольничьего рынка».
Свет раннего утра просачивался через жалюзи, и в глубине слышалась песенка Билли Холлидея. Два черных гомосексуалиста в неописуемых платьях дрались за молодого белого солдата, который только что возвратился из Кореи. Они кричали, ругались, обзывали друг друга. Как и в любом ковбойском фильме, где соперники выхватывают пистолеты одновременно, оба драчуна в один и тот же момент вытащили ножи. И в следующее мгновение они уже резали друг друга и кричали от боли.
Пол окрасился кровью. Я не стал ждать, чтобы увидеть, кто победит. Все до единого, кто был в баре, за исключением персонала, бросились к двери, в том числе белый солдат, из-за которого началась драка.
Где-то внизу по Мэйн стрит завыли сирены — приближались полицейские машины и «скорая помощь». Меня не вдохновляла мысль остаться в качестве единственного чернокожего свидетеля, и я с
дрожью в ногах бросился мимо автобусной станции и дальше в сторону вонючих неоновых джунглей на Пятой улице. Здесь раскинулось такое же гетто, как и любое другое, за исключением того, что 90 процентов местных отверженных — белые. На Пятой улице я мог чувствовать себя в безопасности — полицейские редко заглядывали сюда, если только не происходило более одного убийства за ночь. В этом районе в каждом квартале имелось по пять-шесть магазинов, торговавших дешевым калифорнийским вином. В пятиэтажных «блатных» отелях круглосуточно сдавались на восемь часов койки в больших комнатах. На каждом шагу встречались донорские пункты, где покупали кровь.
Повсюду лежали и спали люди: на пожарных лестницах и под ними, в переулках и на задних дворах, полных крыс. Некоторые сидели в водосточной канаве и пытались выловить из волос вшей — как обезьяны в зоопарке. Другие искали в мусорных баках что-нибудь пожевать, залезая при этом в баки по пояс и копошась в пищевых отходах и мусоре.
В каждом квартале имелись христианские миссии, заставленные жесткими деревянными скамьями и обращенные к улице белыми оштукатуренными стенами. В них отверженные американские рабочие должны были выслушивать двухчасовые молитвы, прежде чем они получали тарелку бобов, кусок хлеба и кровать с блохами на ночь.
Протяженность Пятой улицы — почти полтора километра. Тысячи мужчин бродят по ней без цели, взад и вперед, зевая и почесываясь. Смертность здесь выше, чем в Шанхае до революции 1949 года. Никто не обращает внимания на разбросанные тела, не пытается определить, мертв человек или просто спит.
Я почувствовал запах кофе, тянувшийся из одной из миссий, и голод неодолимо, как магнит, повлек меня к длинной очереди ожидающих. Все в очереди пахли так, будто они неделями спали в одежде и не мылись. Старик, стоявший впереди меня, трясся от белой горячки, и от него исходил ужасный запах.
Другой мужчина, свежевымытый и выбритый, одетый в костюм, белую рубашку и галстук, стоял на ящике, читал гнусавые молитвы и пел, в то время как пожилая женщина раздавала кофе и булочки.
— Придите к господу, дети мои, и я дам вам хлеба!
Это звучало так же, как стих из Библии, который мы должны были читать каждый День в Джорджии.
У меня все кипело внутри из-за бесчеловечного обращения с моими собратьями, и я закричал старому седому ворону:
— Кончай гнусавить! И можешь засунуть свои чертовы булки в задницу богу!
Но проповедник продолжал, как будто ничего не произошло, и старуха все так же раздавала булки.
Я пошел дальше, пока не добрался до отеля на углу Сентрал-авеню и Пятой улицы. Здесь начинается маленький Гарлем Лос-Анджелеса.
Я бывал там раньше. К западу от Пятой улицы простиралось гетто, бурлящее под жарким калифорнийским солнцем, квартал за кварталом со сгорбившимися домами и неопрятными продуктовыми магазинами, принадлежавшими белым.