Сентрал-авеню упиралась еще в одно гетто, называвшееся Уоттс. Оно мне тоже было знакомо, так как здесь жили несколько парней с моей старой работы в прачечной. Уоттс производил впечатление счастливого гетто: негры смеялись и улыбались на солнце, иногда выпивали. Белая власть верила, что все эти переехавшие и» Луизианы и Техаса негры, получив работу в таких местах, как «Голливудский пеленочный сервис», были настолько благодарны, что никогда не начнут никакого скандала. Спокойствие удерживалось здесь довольно долго.
Двадцать лет спустя, будучи в Хельсинки, я увидал в газете несколько злых черных лиц. Мои финские товарищи перевели подпись: «Бутылки с горючей смесью взорвались этой ночью в Уоттсе, одном из черных гетто Лос-Анджелеса».
На хлопковых плантациях
Перед отелем на Сентрал авеню стояло множество грузовиков. Чернокожий мужчина с огромным пивным животом выкрикивал:
— Масса работы, масса работы! Хорошая оплата! Залезайте в машину!
Я спросил его, что это за работа и сколько за нее платят. Он вынул изо рта сигару, пощупал мои руки и плечи:
— Сильный негр, как ты, может заработать двадцать долларов в день на сборе хлопка в поле.
«Двадцать долларов в день, — думал я про себя. — Хватило бы, чтобы снова снять свою старую комнату н начать тренироваться, купить немного льда и загрузить холодильник вкусной жратвой». Терять действительно было нечего, я был так голоден, что мучительно ныло в желудке. Мне стало жаль, что пришлось отказаться от кофе и булочки в христианской миссии.
Взобравшись на прицеп одной из машин, я уселся на скамейку, сколоченную толстым негром. А он продолжал кричать о двадцатидолларовой работе. Прошло немного времени, и весь прицеп оказался набитым чернокожими, которые жались друг к другу, как на невольничьем судне в пути через Атлантику. Тогда я еще не знал, что этот красноречивый представитель черного предпринимательства получал доллар за голову, поставлявшуюся им белым плантаторам. Один за другим большие грузовики наполнялись человеческим грузом и покидали еще спящий город.
По дороге через белые пригороды я смог полюбоваться на буржуазные Соединенные Штаты сквозь дырку в брезенте, который толстый негр натянул над прицепом. Элегантные белые виллы, мотели с бассейнами и торговые центры размерами больше, чем маленькие европейские городки. Рестораны с двадцатью восемью сортами мороженого. Автокинотеатры на тысячи автомобилей. Огромные частные поместья с оградой из колючей проволоки и злыми собаками. Школы верховой езды, гольф-клубы и похожие на замки дома, более прекрасные, чем Букингемский дворец.
Машины со сборщиками хлопка длинным караваном тянулись друг за другом вверх на калифорнийские горы, затем спускались крутыми поворотами и проходили через туннели, пока не прибыли в долину с мягким волнистым рельефом, заполненную хлопковыми полями. Через дыры в брезенте ветер обжигал наши черные лица, глаза слезились.
Наконец машина остановилась. Мы были на месте. Толстый негр сделал несколько шагов, волоча ноги, отвернул брезент и сказал:
— О’кей, парни, дальше, не поедем. Здесь вы сможете заработать немного свежих калифорнийских денег.
Сомнительный белый тип с загорелым лицом подошел и поздравил нас с прибытием на плантацию:
— Привет всем! Я здесь босс, владею этой плантацией. Плачу по три пятьдесят за каждый мешок в пятьдесят килограммов, который вы соберете. Можете не спешить, никакой горячки. Вы заработаете столько, сколько сами захотите. Когда проголодаетесь, сдайте всего лишь один мешок, и сразу получите плату. Потом идите в автолавку, где сможете купить все, что вам нужно.
Вернулся толстый негр и сказал, что транспорт обратно в Лос-Анджелес стоит полтора доллара.
Около восьми часов утра каждый из нас получил по большому мешку примерно шести метров длиной и принялся за работу. Мы двигались по хлопковому полю, как стадо безмолвного скота, а солнце тем временем поднималось все выше и выше. На хлопковых полях Калифорнии не услышишь негритянских песен — ни спиричуэлс, ни блюзов. Стоит мертвая тишина, прерываемая лишь самолетом пограничной полиции, пустившейся в поиски мексиканцев, которые нелегально переходят границу США.
Мне было шестнадцать лет, я был крепок и силен и к тому же страшно голоден. Я мог отправить человека в нокдаун любой рукой, мог пробежать восемь километров и при этом не устать и не запыхаться. Поэтому несколько сотен килограммов хлопка казались сущим пустяком.