Таким оказался мой первый контакт с армией нищих сельскохозяйственных рабочих США.
В первую ночь я спал в хлопкоупаковочной машине, зарывшись в мягкие кипы хлопка. Чтобы не задохнуться, лежал, прислонившись к мелкой сетке, удерживавшей хлопок на месте. Подо мной — примерно метр хлопка н столько же надо мной. Кипы хлопка защищали от холодного ветра, дувшего с гор, и согревали меня, как большое белое одеяло.
Вторую ночь я спал в поле, засунув ноги в мешок, и ветер пустыни свистел в моих ушах. Днем ходил от плантации к плантации, от фермы к ферме. Собирал хлопок, картошку или лук, чистил редиску и упаковывал ее в ящики. Мне нужно было накопить двадцать долларов, чтобы начать новую жизнь.
В любом месте, где бы я ни останавливался, порядок был один и тот же: тяжелая и грязная работа с восхода до заката и низкая оплата. Редко удавалось заработать больше трех-четырех долларов. Повсюду были все те же боссы с дробовиками и кассами, все те же продовольственные лавки с немыслимыми ценами. Некоторые фермеры брали плату даже за питьевую воду. И повсюду все та же армия оборванцев — обездоленных людей с испуганными лицами. А в конце пыльной дороги — все те же шулеры, проститутки и карты.
В одном месте вокруг бараков стояли старые рахитичные «форды» тридцатых годов, и один с табличкой, на которой было написано: «Джорджия — персиковый штат». Машина принадлежала обедневшей белой семье, которая всю жизнь работала на фермах в Джорджии, а теперь приехала сюда собирать хлопок. Лица мужа и жены были почти что черны от загара, а их волосы приобрели оранжевый цвет. Ни у одного из их детей не было обуви, и все, что они имели, было упаковано в картонные коробки, привязанные к крыше автомобиля. Мне было их ужасно жаль.
Я подошел к ним, протянул руку и сказал:
— Привет, я из Атланты!
Мне хотелось, чтобы мужчина понял, что я не собираюсь называть его «сэр». Ведь мы оба были бедны и обездолены здесь, в благословенной богом Калифорнии.
— Мы простые, честные люди из Керлтана, — ответил он.
Завязался товарищеский разговор обо всем понемножку — работодателях, игроках в кости, ценах в продовольственных лавках и других вещах, отравлявших нам жизнь.
Эти белые бедолаги производили странное впечатление, а они наверняка думали то же самое о нас. Они пели и прихлопывали в ладоши под гитару, отбивая босыми ногами такт песен, которые их предки пели во времена гражданской войны. Они никогда не общались с мексиканцами, индейцами или черными — для этого у них просто не было времени. Там, на поле с вызревавшими гроздьями гнева, речь шла только о том, чтобы выжить.
А для меня настали лучшие времена. Я работал вместе с белым парнем из Техаса по прозвищу Текс. Дело пошло отлично, и мы, переходя с фермы на ферму, подкопили немного денег. Как-то раз у нас вместе было больше пятидесяти долларов. Я не курил и не пил, но Текс тратил массу денег на «лекарство» и курево.
Наше сотрудничество имело одно важное преимущество: Текс всегда находил работу для себя и своего «цветного помощника». У белых бедняков выработался собственный кодекс чести — они доверяли друг другу, хотя и были совершенно чужими.
— Ты можешь положиться на мое слово, — говорил Текс. — А я утверждаю, что этот цветной парень в полном порядке.
После рукопожатия оставалось только наслаждаться доверием, которое оказывал нам белый фермер, разрешая работать с восхода и до заката солнца на своем бескрайнем поле. Заработок — от пяти до восьми долларов в день — мы делили пополам после того, как Текс покупал курево и выпивку.
Иногда нам везло, иногда нет. Порой мы попадали на ферму, где имелись бараки для рабочих, а чаще среди старой металлической утвари и керосиновых ламп валялось несколько жестких матрацев, за пользование которыми приходилось платить по доллару за ночь. Если не было никакого ночлега или кончались деньги, спали под открытым небом.
Мы с Тексом кружили, приближаясь к шоссе № 101, идущему из Мексики в Канаду вдоль побережья Тихого океана. Просыпались всегда до рассвета, и мой напарник имел привычку вливать в себя последние капли своего «лекарства». Затем завтракали консервами и отправлялись в путь к следующей ферме.
В конце концов я насытился по горло такой жизнью и любой ценой хотел вернуться в Лос-Анджелес. Я сказал Тексу, что дьявольски устал и, хотя мне удалось отложить всего семь долларов после целого месяца работы в поле, собираюсь вернуться к городской жизни. Он тоже хотел удрать куда глаза глядят, но решил задержаться немного, чтобы попытаться собрать побольше денег. Мысль приехать в большой город без денег пугала его: он не мог обойтись без своего «лекарства».