На следующее утро, пока еще было темно и прохладно, я отправился в путь, оставив Текса спящим на своем матраце, брошенном на растрескавшийся бетонный пол. Мое имущество состояло из банки сардин и бутылки воды, завернутой в газету.
Я поочередно то бежал, то шел в направлении Тихого океана, пока солнце не начало слишком сильно припекать. Солнце в Калифорнии ужасно жаркое, особенно в долинах, лежащих ниже уровня моря. На раскаленных, сухих песчаниках нет ни одного дерева, в тени которого можно было бы передохнуть. Я не останавливался, несмотря на то что одежда пропиталась потом, жара затрудняла дыхание, а на небе ни облачка. Около двух часов дня я вышел наконец к главной дороге на Лос-Анджелес.
Американские водители неохотно берут голосующих на дороге, тем более черных. Кроме того, от меня пахло, как от обезьяньего питомника, так как я не мылся в течение многих недель. Вода стоила дорого на плантациях, а душ или ванная — недоступная роскошь. Я был пыльным, грязным и оборванным, а путь мой лежал в «город белых ангелов».
На десяти попутных машинах я добрался все же до Лос-Анджелеса. С последней меня ссадили на углу Фэйр-стрит и Мэйн-стрит в два часа ночи. Я направился прямо к автобусной станции, чтобы вновь начать на старом месте. Чернокожий старикашка, выдававший разрешение на чистку обуви, сказал: «О’кей!» Я подумал, что если буду отдавать ему выручку и оставлять себе чаевые, то, очевидно, смогу скопить так необходимые мне двадцать долларов.
Я успел лишь одеть на себя фартук, как появились два полицейских, пожелавших взглянуть на мою призывную повестку. Но у меня ее не было, так как мне еще не исполнилось восемнадцати. Они потребовали свидетельство о рождении, и я протянул его, испытывая большие сомнения. Они заглянули в него и приказали садиться в машину. Потом отвезли меня на Джорджия-стрит, где находились травматологический пункт, пожарная часть и изолятор для молодых преступников.
Там меня обыскали, взяли отпечатки пальцев и проверили, есть ли у меня на руках следы от игл. После этого мне пришлось долго мыться
под горячим душем. Затем меня посадили в камеру вместе с автомобильными ворами приблизительно одного со мной возраста.
На Джорджия-стрит в ожидании отправки в городскую тюрьму Лос-Анджелеса собрались лихие парни — грабители, насильники, взломщики. Наиболее распространенными были преступления, связанные с наркотиками и автомобильными кражами. Так, в камере напротив вместе с двумя мексиканцами сидели два светловолосых, коротко подстриженных белых школьника. Они попали за решетку за торговлю наркотиками в школе.
На третью ночь пришли люди из Армии спасения, чтобы спасти наши заблудшие души. Они раздали песенники и книги псалмов, а также немного кофе и булочек и начали петь. Одна из старух ударяла в тамбурин, в то время как проповедник бренчал на гитаре.
На следующее утро меня, еще одного черного парня по имени Джо и одного мексиканца отвезли в приют для подростков.
Возвращение домой
Приютом для подростков «Джунипо Серрас» владела и руководила католическая церковь. Я не попал бы сюда, если бы не научился, когда нужно, лгать полицейским. Когда они спросили о моей религии, я посмотрел им прямо в глаза и сказал, что я католик. Дело в том, что благотворительная деятельность в католической церкви поставлена гораздо лучше, чем в других.
В приюте собрались мальчишки всех рас и цветов, все моложе восемнадцати лет. Одни сбежали из дому, как я, у других родители были в разводе. Некоторые специализировались на краже автомобилей, кое-кто — на ночных взломах.
Мне понравилось это спокойное место, и я охотно остался бы там. Мы спали на чистых простынях в комнате на двоих либо на четверых. Имелся стол для настольного тенниса, бильярдная. Еда была обильной. Единственный недостаток состоял в том, что нас заставляли ходить в школу.
Все шло как нельзя лучше, когда меня вызвал в свой кабинет старший воспитатель, предложил сесть и угостил сигаретой. Он сообщил, что штат Калифорния намерен депортировать меня обратно к моей семье в Коннектикут.
На следующий день я получил прощальный подарок от службы социального обеспечения: пару штанов в коричневую полоску, сшитых в Сан-Квентине4, и пару башмаков, сработанных в Фолсомской тюрьме, а также билет до Хартфорда. Кроме того, мне вручили пять долларов на питание в пути. В четыре часа дня я должен был встретиться с работником социальной службы на вокзале «Юнион стейшн».