— Так точно, сэр!
— Ты думаешь, я не знаю, что ты и твои идиоты Датиллис и Абнер делают за моей спиной? Лезете без очереди в столовой, смываетесь с построения, заводите ссоры с другими солдатами.
Я молчал.
— Мне думается, что вы, белые парни с Юга, — обратился он к
группе, — должны обратить внимание на этого черного типа. Он отработал двойное наказание согласно параграфу 15 — по шесть часов каждый вечер. И не жаловался. Я поручал ему и двум другим типам самую плохую работу, но они не жаловались. Они никогда не писали жалобы на меня. А вы, родившиеся в южных штатах, вы должны быть образцовыми солдатами, а вместо этого только ноете и на все жалуетесь!
После этого наши отношения с Макчесни улучшились. Он подобрал для меня, Абнера и Датиллиса более легкую работу и стал благосклонно относиться к нашей компании.
Наконец наше обучение подошло к концу. Нам присвоили звания капралов и объявили приказ о назначении в части. Наиболее грамотные парни попали в школы, где готовили специалистов по компьютерам и ядерному оружию. Но подавляющее большинство солдат, не окончивших школу до армии, были направлены на военно-воздушную базу «Билли Митчел» неподалеку от Нью-Йорка. Там они стали военными полицейскими, поварами, шоферами, ремонтниками.
До получения назначения я был переведен в другую казарму в ожидании вестей из Пентагона. В этой перевалочной казарме было много белых родом из южных штатов. И я оказался единственным черным во всей группе. Белый солдат из этой группы сказал в моем присутствии, что никогда не отдаст своих детей в школу, куда ходят ниггеры. Как только я услышал слово «ниггер», я тут же бросился на него с кулаками. Его друзья повалили меня на пол и стали избивать. Я все же умудрился вырваться, схватил стальной прут и выгнал их на снег. Если бы я поймал кого-нибудь из них, то, наверное, сел бы потом в тюрьму.
После случившегося я собрал свои вещи и, прежде чем приступить к службе в Шайенне, у подножия Скалистых гор, куда я получил назначение, отправился в положенный мне десятидневный отпуск.
В поезде, отошедшем от нью-йоркского вокзала «Пенсильвания», царила такая же сегрегация, как в йоханнесбургском экспрессе. Все черные солдаты, матросы и летчики молча ели в отведенной для них части вагона-ресторана.
Мама очень обрадовалась моему приезду в Атланту.
— Боже мой, боже мой! — повторяла она, прижимая меня к своей груди, как когда-то, когда я был маленьким.
Папа Саттон выглядел почти так же, как и раньше. Только астма давала чаще о себе знать. Им очень понравилась моя новая форма. Я тоже ею гордился. Тем не менее пришлось ходить по городу пешком, чтобы не оказаться сегрегированным в автобусах.
Время шло быстро, и скоро у меня осталось всего три дня до отъезда в Шайенн. Я был в гостях у своей приятельницы Мэри, далеко от Атланты, и не мог вызвать такси для цветных — под рукой не было телефона. В поисках телефона мы с Мэри добрались до сельского магазина, обслуживавшего только белых. Мне было мучительно больно видеть, как моя спутница, двадцатитрехлетняя девушка, низко кланялась и унижалась перед «мадам».
Женщина, которой принадлежал магазин, заметив, что не знает меня, строго спросила у Мэри, кто я такой.
— Я из Хартфорда в Коннектикуте, — ответил я, избегая называть ее «мадам». Она смотрела на меня так, будто я дал ей пощечину.
Потом мы стояли на автобусной остановке. В то время как белые сидели в удобных креслах под крышей, я, Мэри и еще один чернокожий сержант вынуждены были мокнуть под дождем.
Повернувшись к сержанту, который гордо выпячивал медали, полученные в Корее, я сказал:
— Какое свинство! Мы защищаем мир, боремся за демократию, а они обращаются с нами как с собаками.
— Мы находимся в маленьком южном городишке, — ответил он извиняющимся тоном. — Ведь такие порядки не по всей стране.
Чернокожий сержант стыдился за свой родной город, но не за классовый строй, за который воевал в далекой Корее.
Когда подошел автобус, мы машинально посторонились и пропустили вперед сухих белых. Всю дорогу в Атланту нам пришлось стоять. Я ехал и думал, что через пару дней буду в Вайоминге, на большой плоской равнине, где нет табличек «только для белых» и «только для цветных», нет ни расизма, ни сегрегации.
Шайенн
В середине февраля 1954 года около полуночи я сошел в Шайенне с желто-красного поезда «Юнион Пасифик», который шел из Чикаго в Сан-Франциско. Прежде чем я успел пройти в зал ожидания, ко мне подошел негр в голубой форме ВВС и обратился с предложением:
— У меня есть белые девицы, черные девицы, мексиканские девицы и вообще девицы на любой вкус. Есть также кокаин. Скажи, что ты хочешь!