Каждое утро приходили конвойные, загружали нас в машины и отвозили наводить чистоту в городе. Меня и нескольких других чернокожих возили в парк, где все скамейки, фонтанчики для питья и туалеты были помечены: «Только для белых».
— Надеюсь, ты попытаешься сбежать, а я получу медаль за то, что убью тебя! — говорил белый конвойный, протягивая мне грабли и лопату.
Мой организм ослаб от постоянного употребления бобов и маисового хлеба, из-за плохой воды и отсутствия овощей. Лицо распухло, все тело осыпали красные прыщи. Меня рвало. Пришел тюремщик и сказал, что отвезет меня в маленькую клинику в Бей-Сити. Когда мы отправлялись туда, шериф крикнул:
— Если ниггер попытается сбежать, сними с него скальп!
В клинике черные пациенты отделялись от белых драпировкой. Белые удобно сидели в креслах, в то время как черные должны были стоя ждать своей очереди.
Тюремщик, приставленный ко мне, гордился своей белой кожей. Поскольку его унижало нахождение среди черных, он взял кресло для белых и сел. Я сел на пол у его ног. Мы не обмолвились ни словом, но только для того чтобы напомнить мне о том, кто я есть, он повернул магазин в своей тридцатьвосьмерке. А у меня не было и мысли бежать.
Белый доктор основательно прослушал меня и осмотрел операционный шов, медсестра вручила несколько зеленых таблеток, и мы вернулись в тюрьму.
Я не смирился со своим положением: отправил контрабандой письма НАСПЦН, командиру военно-воздушной базы, семье, а также сенатору от штаба Коннектикут Прекоту Бушу и ждал результатов. Другие черные заключенные выглядели подавленными колониальными неграми, боявшимися всех белых точно так же, как в Южной Африке.
Черный рабочий, отец большого семейства, ходил по камере и бормотал:
— Я не делал этого, господи! Клянусь, это был не я.
Можно было подумать, что его судят за убийство белого человека. Но он лишь сказал белой телефонистке:
— Привет, детка!
Он еще хорошо отделался — тремястами долларов штрафа, — а могли бы и линчевать.
Большинство черных заключенных были сельскохозяйственными рабочими с хлопковых плантаций и рисовых полей. Они не считали себя человеческими существами, никогда не упоминали собственные имена, а назывались по именам белых работодателей, например «ниггер мистера Джонса». Они говорили:
— Мистер и миссис Джонс отправились в Сент-Луис и разрешили своим ниггерам отдохнуть в конце недели.
Большинство черных рабочих доставлялось в тюрьму в субботу вечером, а утром в понедельник они представали перед белым правосудием, чтобы узнать о размере штрафа. Если белому работодателю был нужен его ниггер, он приходил в тюрьму, выплачивал штраф и забирал работника домой. Затем он высчитывал сумму штрафа из его зарплаты.
В течение многих понедельников я наблюдал, как взрослые мужчины и женщины падали на колени и умоляли своих хозяев освободить их из этой бесчеловечной тюрьмы. Неприятный осадок оставил случай с черным ветераном войны в Корее. Увидев своего работодателя на улице, он, дравшийся в Корее, крикнул своему боссу через решетку:
— Мистер Джонс, ради бога, заберите своего ниггера отсюда. Обещаю вам больше так не поступать. Я буду верно служить вам, дорогой мистер Джонс!
Но хозяин долго не приходил за своим ниггером. Герой Кореи рыдал и вздрагивал всем телом. После повторных обращений к нему работодатель в приемные часы навестил заключенного. Это была унизительная сцена, от которой мне стало очень больно. Черный герой войны упал на колени и схватил руки белого человека.
— Дорогой мистер Джонс, я обещаю и далее хорошо работать. Удержите сумму штрафа из моей зарплаты, а я буду вдвойне работать, только возьмите меня отсюда!
Работодатель похлопывал его по голове, будто перед ним лежала собака. Я чувствовал себя совершенно беспомощным перед этим проявлением человеческого безумия. У меня появилось острое желание освободить бывшего солдата, а на его место втащить белого босса и своими руками придавить его лицо к решетке.
Но вместо этого я, насколько хватило сил, крикнул одному из белых тюремщиков:
— Коллинз, Коллинз, иди сюда!
Коллинз бросился к моей камере и закричал:
— Ты в своем уме, ниггер! Ты должен крепко подумать, прежде чем назвать белого человека по имени! Разве тебе не говорили, что ты должен обращаться к белым со словом «сэр»?!
Мертвая тишина воцарилась во всей тюрьме.
— У моего отца было три сына, — ответил я, — и никого из них он не окрестил ниггером. Меня зовут Шерман Адамс!
Пока он стоял с раскрытым ртом, я разыграл свою козырную карту — попросил встречи с католическим священником.