По прибытии в Атланту я взял такси для цветных, которое подбросило меня до Саммерхилла. Мама и папа Саттон уже ожидали меня за столом с жареным цыпленком и горячим сливочным кексом. Мама приготовила для меня сюрприз — мою маленькую дочурку.
Папа Саттон сообщил, что разговаривал с адвокатом Венераблом и тот сказал, что поговорит со своими друзьями о работе для меня. Имя Венерабла сразу же вызвало воспоминания о ку-клукс-клане. Я достаточно настрадался в южных штатах и подумал, что этого хватит на всю остальную жизнь.
Когда я наконец собрался с духом и сказал маме, что не думаю оставаться в Джорджии, она закричала и заплакала так, как может лишь черная женщина. Дочурка лежала у меня на коленях и болтала ножками, играла с моим большим пальцем. Нелегко было уезжать от нее и от мамы. Ее собственные дети пропали где-то на Севере, и поэтому она никак не могла понять, почему я не хочу остаться в Джорджии, где я родился и вырос.
На следующий день я отправился на поезде на Север.
Героин и «черные мусульмане»
Угадайте: как я себя чувствовал, покинув южные штаты? В гетто Хартфорда не было табличек с надписью «только для белых», которые бросались в глаза сразу же, как только выйдешь на улицу. Но первое, с чем я столкнулся, был героин и «черные мусульмане».
Маленькие белые пакетики с «порошком грез» были повсюду. Я видел наркоманов еще до того, как пошел на службу в военно-воздушные силы. Они обычно сидели и клевали носом в бильярдных или почесывались среди мусорных бачков на улице. Но после возвращения с Юга мне показалось, будто все здесь употребляли героин.
Люди с довольно высоким статусом в обществе черных — дочери и сыновья священников и почтальонов, а также дети официантов, работавших в изысканном Хартфордском клубе, — вводили героин в свои черные руки. Даже совсем молодые парни, которые жили с родителями, когда я уезжал на Юг, теперь шлялись в темных очках и ждали удобного случая, чтобы ограбить почтальона и поживиться пособиями, предназначенными для чернокожих матерей. Героин был также распространен среди детей белых рабочих — моих прежних школьных товарищей. Каждый раз, когда я бывал в бильярдной Вустера на Асилум-стрит, там сидела и почесывалась все та же компания трясущихся парней.
Тяжелее всего наркомания отражалась на рабочем классе. В некоторых семьях по нескольку сыновей употребляли героин, а многие девчонки, с которыми я ходил в школу, торговали собой на Виндзор-стрит, чтобы добыть денег на наркотик для себя или для своих друзей. Не знаю, что тяжелее сказалось на гетто и белых трущобах: корейская война или героин.
Героин лишал людей человеческого достоинства, истреблял всякие родственные чувства. До службы в авиации у меня было два школьных товарища, которых звали Джой и Тони Фэлзо. Когда я демобилизовался, оба они уже пристрастились к героину. Для удовлетворения своей привычки им требовалось пятьдесят долларов в день каждому. Однажды вечером, когда их родители пришли домой с фабрики, они обнаружили, что квартира обчищена. Их сыновья-наркоманы наняли грузовик и вывезли весь дом, оставив только кухонную раковину и несколько кастрюль. Даже одежда родителей попала к торговцу подержанными вещами. Все было обращено в наркотики.
В первую неделю после моего возвращения Джой и мне предложил первый пакетик героина бесплатно, чтобы порадовать своего старого приятеля. Я ответил, что наркотиками не интересуюсь, предпочитаю тренироваться, чтобы стать боксером.
Трудно даже подсчитать, сколько моих знакомых парней погибло от злоупотребления героином, не достигнув и двадцати одного года. На Бельвью-стрит опустившиеся люди ковыляли, выпрашивали деньги на наркотики или выпивку, и спали вповалку в пропахших нечистотами подвалах, где по ночам по ним прогуливались здоровенные крысы.
У меня появилось огромное желание послать к черту всех приятелей и выбраться из гетто. Я снова начал тренироваться в спортивном зале «Чартер Оук» и ежедневно проходил по Бельвью- и Виндзор-стрит, мимо пьяниц и наркоманов, но пытался делать вид, будто их не замечаю.
До того как на сцене появились Малкольм Икс и «черные мусульмане», черное население гетто пыталось игнорировать продажных полицейских и других мошенников, пьяниц и наркоманов. Может быть, поэтому в течение всех этих длинных, жарких, пассивных летних сезонов, до того как «Нью-Йорк таймс» обнаружила дремлющий черный гнев, который в любое время мог вылиться во взрыв, белые были уверены, что черные их любят.