Через три часа мы были в Лас-Вегасе. Было за полночь, но игорные дома и казино работали вовсю.
Я зашел в «Золотой миг». Помнил, что получилось в прошлый раз, но решил попытаться вновь. Не успел миновать «одноруких бандитов», как здоровенный вышибала схватил меня за руку и сказал:
— Тебе нельзя сюда заходить! Мы не обслуживаем цветных!
Я спросил, имеет ли он что-нибудь против того, чтобы я попытал счастья у «однорукого бандита».
— Это можно, — сказал он, — если не задержишься слишком долго.
Я бросил в щель пятьдесят центов. В окошке появились четыре вишни, и я стал на пять долларов богаче. Это был первый и последний раз, когда я дернул за рычаг «однорукого бандита». Считаю, что шведы приняли правильное решение, запретив эти гангстерские машины. Каждый раз, когда вижу такую машину, вспоминаю о городе гангстеров, который называется Лас-Вегас.
Я купил билет до Солт-Лейк-Сити, сел в автобус и проспал до утра, пока пассажиры не разбудили меня общим громким возгласом: «О-о-о, смотрите!» На удалении сотен километров, где-то над пустыней, поднялся большой огненный шар, напоминавший белый гриб. Это правительство испытывало очередную атомную бомбу.
Вскоре автобус прибыл в столицу мормонов — Солт-Лейк-Сити. Мормоны истребили в штате Юта почти всех коренных жителей — индейцев и захватили их землю. Согласно учению мормонов, чернокожие, индейцы и евреи не имеют души и поэтому никогда не смогут попасть на небеса, предназначенные для белых.
Трудно забыть День благодарения 1957 года. Пришлось тащить на себе пятьдесят километров тяжелую сумку, наполненную боксерскими принадлежностями. Между Солт-Лейк-Сити и Огденом никто не остановился, чтобы подвезти меня. Когда я приковылял наконец в Огден, расположенный у края Скалистых гор, приближалась полночь.
Через час притормозил старый ветхий «форд», приятный пожилой белый фермер пригласил меня внутрь и налил мне кофе из термоса. В три часа утра он ссадил меня в городе Ларами, штат Вайоминг. Там я сел в автобус, идущий до Шайенна, и в двенадцать дня был снова в этой дыре, которую так сильно ненавидел во время службы в армии. На меня падали хлопья снега, и я чувствовал, как вода просачивалась через трещину в моих дешевых ботинках.
Раз за разом я поднимал палец, но даже черные не останавливались, чтобы взять меня. Мои ноги совершенно задубели. И все же мне повезло — остановился молодой белый ковбой. Но он отвез меня километров на тридцать и ссадил посреди прерий. Вокруг, куда ни кинешь взгляд, не было видно ни деревца, а ветер так свирепствовал, что перевернул мою дорожную сумку.
Около меня остановилась машина с номерами штата Массачусетс. Мое сердце заколотилось. Подумать только, вдруг парень едет до самого Хартфорда?
— Это верно, что ты из Коннектикута? — спросил он, прочитав надпись на моей сумке.
— Конечно, — сказал я.— Я из Хартфорда, ходил там в школу.
— О’кей! — сказал он. — Залезай!
Мне хотелось обнять его. Это был бедный рабочий из штата Мэн, пограничного с Канадой. Там свирепствовала такая же большая безработица, как и на Юге, и многие устремились в поисках работы в Хартфорд и Бостон. Лишившись работы, он откликнулся на объявление в газете, приглашавшее людей на Запад. Обещали выучить его на водителя гусеничной техники, но дело кончилось тем, что пришлось в течение нескольких недель копать канавы. Теперь он возвращался домой всего лишь с 45 долларами в кармане. Даже с моими 25 их не могло хватить на то, чтобы пересечь полконтинента, проехать более трех тысяч километров.
Ради денег на бензин мы подвозили многих голосовавших на дороге: военных и молодежь, но в основном потерявших место фабричных рабочих.
Преодолев нескончаемые прерии, мы с грохотом вкатились в Чикаго и остановились перед домом моего отца, когда стрелка бензинового счетчика показывала на нуль. В результате спада «Ю. С. стил» выкинула за ворота многих рабочих, и отец оказался среди них. Он все еще сердился на меня, но все же нашел пару долларов и несколько банок консервов, которые мы забрали с собой.
Господи, какое отвращение я питаю к расизму! Когда мы подъехали к нашему дому в Хартфорде, мне очень хотелось пригласить этого доброго парня в дом, чтобы он познакомился с моей семьей. Но я увидел в окне болезненное лицо матери и знал, что в глубине сердца она ненавидела и боялась всех белых. Я вбежал наверх, взял десять долларов у Одессы, снова спустился к машине, пожал руку моему водителю и отдал ему десятидолларовую бумажку. Мне было не по себе: ведь я должен был угостить его хотя бы чашкой кофе за то, что он провез меня почти через весь континент. Но и тут расизм встал на моем пути.