Дело «Адамс против железной дороги «Миссури Пасифик» закончилось очень быстро. Техасский судья сидел под американским флагом и портретом улыбающеюся президента Эйзенхауэра. Он взглянул сначала ми адвоката Вильямса и меня, а потом на высокооплачиваемых адвокатов железной дороги. До того как разобраться с моим делом, он приговорил одну нефтяную компанию в Техасе уплатить 70 тысяч долларов другой нефтяной компании. А сейчас ему нужно было рассмотреть жалобу двух черных, добивавшихся справедливости. Чтобы не останавливаться на деталях, скажу коротко: за все те дни, что я просидел в ужасной тюрьме в Бей-Сити, за все унижения, что мне пришлось вытерпеть от полицейских южных штата (уже не говоря о том, что я был уволен из ВВС только за то, что сел на «место для белых»), тот американский судья присудил мне грандиозную сумму в один доллар. Повторяю: один доллар! Через месяц я получил чек на эту «сумму» от частной компании, которой принадлежала железная дорога.
Мне удалось собрать деньги на билет до Атланты. Автобус остановился в какой-то маленькой дыре в Луизиане, чтобы белые могли передохнуть и попить свежей воды. Чернокожие тоже испытывали жажду, но никто из них, кроме меня, не осмелился подойти к водяному фонтанчику, помеченному большой табличкой «только для белых». Я же, не обращая внимания на табличку, с наслаждением пил воду, в то время как белый шофер смотрел на меня так, будто собирался убить на месте.
Черные в США к тому времени уже пробудились. Люди моего поколения устали терпеть унижения, получать пинки от белых расистов. Доктор Мартин Лютер Кинг начал организацию демонстраций, недалеки были марши свободы и антирасистские сидячие забастовки.
Когда я добрался до Атланты, там тоже дело сдвинулось с места. Только что было принято решение, запрещавшее дискриминацию в общественных автобусах. В тот день, когда закон вступил в силу, я, вскочив в автобус, уселся впереди рядом с белым шофером и напротив двух белых дам. Дамы тут же вскочили и, ругаясь, вышли из автобуса.
Придя домой, я рассказал папе Саттону о том, что произошло в автобусе. Он тут же позвонил Одессе в Хартфорд и попросил срочно выслать деньги на мой обратный путь домой. Через несколько часов деньги пришли. Это показало, как боялась семья за мою жизнь на Юге.
Той зимой после долгой болезни умерла мама, и, согласно ее последнему желанию, она должна была быть погребена в Джорджии. Состоялись две похоронные церемонии: в Атланте и в ее родном городе.
На обратном пути в Коннектикут мы остановились где-то на севере Виргинии, последнего из южных штатов по дороге в Хартфорд. Все были голодны, так как еда, которой мы запаслись в Атланте, кончилась. Немлон чуть ли не падал в обморок, его спина совершенно затекла.
Мы остановились, зашли в бакалейный магазин и заказали бутерброды. Ни я, ни Фрэдди, мой брат, не называли белых «сэр» или «мадам», как следовало поступать в соответствии с социальными законами южных штатов. Белая кассирша обсчитала меня, а когда я указал ей на это, в магазине наступила зловещая тишина. Фрэдди, который только что демобилизовался из армии, подошел и стал рядом со мной со сжатыми кулаками. Мы отказались пасовать перед белым расизмом.
Я еще раз попросил свои деньги, но Немлон, который по-прежнему был членом организации «черных мусульман», потянул меня за пиджак назад, к выходу. Моя семья не желала связываться с властью белых. Мы вернулись к машине и продолжили путь на Север. Все кричали друг на друга, а Фрэдди и вовсе был вне себя.
Немлон, отстаивая свою позицию, говорил, что глупо затевать скандал, когда мы так близки к тому, чтобы покинуть южные штаты. Фрэдди и я были ужасно злы на то, что нас вынудили уступить расизму, и за остаток пути едва вымолвили слово.
Вместо того чтобы продолжать поездку до Хартфорда со всей семьей, я вышел в Нью-Йорке, в районе Таймс-сквер. Оставался там пару дней, пока не успокоился, а потом приехал домой, к Октавии.
На бирже труда я получил временную работу на восстановлении собора св. Джозефа, который поджег какой-то придурок. Трудиться приходилось на высокой башне, подавая мастерам материал для форм, куда заливался бетон. Люди внизу выглядели как муравьи. Я оцарапал ногу о торчавшую планку. Кровь не шла, особенной боли я не чувствовал, так что вскоре забыл об этом. То лето я провел в Нью-Йорке. Там стояла жара как в аду, и я ходил в шортах. Внезапно моя нога стала пухнуть. Затем опухоль распространилась и на другую ногу, стали появляться головокружение и головная боль. Пришлось обратиться в больницу ветеранов на Седьмой авеню. У меня оказалась высокая температура. Врач сказал, что обе ноги заражены, и мне немедленно надо ложиться в больницу. К сожалению, в этой больнице не было мест, поэтому он предложил мне другую. Но и там отказались принять меня, поскольку у меня не было страховки на случай болезни, и я не значился в списке нуждающихся в социальной помощи.