Некоторые изголодавшиеся парни использовали другой трюк. Все чернокожие носильщики на американских вокзалах носят красные фуражки. Если ты надел такую, остается лишь крикнуть:
— Джентльмены, кому на такси?
И всегда найдется какой-нибудь глупый пассажир, который решит, что ты отнесешь сумки и чемоданы в такси. Вместо этого они окажутся
у какого-нибудь неразборчивого ростовщика.
Мы с Кудрявым не стремились завладеть чужим имуществом, мы хотели честным трудом заработать Ина еду. Но на станции имелись официальные носильщики, у которых не разрешалось отбивать хлеб, поэтому приходилось подкупать полицейского.
Мы хорошо управлялись вместе, и через некоторое время Кудрявый поселился в отеле «Мидвей». Удача стала возвращаться к нему, он выиграл крупные суммы и в кости, и на скачках. В конце концов его дела пошли так хорошо, что он бросил гоняться за случайной работой, а я стал его «гориллой» и защищал его во время бесчисленных игр в кости. Кудрявый довольно быстро сколотил приличную сумму денег и мог позволить себе первую выплату по долгам и вновь показаться в Ньюарке.
Я немного приоделся и побывал на нескольких вечеринках в Ньюарке, но жизнь сутенера и игрока мне не подходила.
«Уличный негр» на Уолл-стрит
Я работал рассыльным, строительным рабочим, боксером-профессионалом, мойщиком посуды, фабричным рабочим, сборщиком хлопка, чистильщиком обуви, учеником пекаря. Доставлял стойки с одеждой, возил тачки, продавал мороженое и собственную кровь. Я выжил, ежедневно наблюдая, как погибали другие. Они пропадали либо с иглами в руках, либо за стенами Сан-Квентина, Фолсома, Стеетсвилла, Везерфилда, Энфилда, Уолпола, Аттики или Синг-Синга10. Те, кто не выжил, были убиты товарищами или полицией или отправлены умирать в отдаленные джунгли Юго-Восточной Азии ради того, чтобы Уолл-стрит сохранил свободу своих рук. Случалось также, что они умирали в благотворительной больнице, потому что у них не было ни страховки по болезни, ни денег на оплату врачебных счетов.
Мне удалось выжить в этом самом богатом, самом расистском и самом антикоммунистическом обществе мира. Оставив Ньюарк и Кудрявого, я снова перебрался в Гарлем. Там я познакомился с другим «уличным негром», Рокки Брауном. Он, как и я, бывал спарринг-партнером профессиональных боксеров, продавал кровь и чистил ботинки, спал в отелях, туалетах или в метро.
Несмотря на то что Рокки был выходцем из какого-то сельского захолустья в Северной Каролине, он обучал меня трюкам, помогавшим выжить в этой благословенной стране. Например, он показал мне, как можно получить работу на Восьмой авеню. Там находилась греческая пекарня, где можно было мыть противни и кастрюли в обмен на еду.
Однажды мы получили работу по покраске шестикомнатной квартиры одного грека в Бронксе. Собственно говоря, работу нашел Рокки, договорившись о цене — 150 долларов, то есть по 75 долларов
на каждого из нас. Через неделю, когда мы закончили работу, я нигде не мог найти Рокки. Искал больше недели в Гарлеме, других местах, и повсюду безрезультатно. Рокки бессовестно обманул меня, присвоив мои деньги.
Я отчаянно нуждался в деньгах для оплаты квартиры — меня выбросили на улицу, и я спал в метро, пока не объявился старый товарищ из Хартфорда и не заплатил мои долги. Я получил также
деньги на то, чтобы привести в порядок свои кудри. Когда я уселся в кресло у парикмахера, туда ворвался Рокки Браун и дал мне пощечину прежде, чем я успел поднять руки для защиты.
— Я слышал, что ты искал меня, чертов ниггер! — закричал он и вытащил меня из кресла.
Когда черные называют друг друга «ниггером» — это одно дело, но назвать так кого-нибудь в присутствии белых — это значит нарочно унизить его. Все находившиеся в салоне последовали за нами на улицу, справедливо предполагая, что бой будет настоящий, не на живот, а на смерть.
Мы сшиблись, как два быка в пампасах. Рокки попал мне в лицо, а я дважды ударил его левой рукой в подбородок и вслед за тем провел прямой удар правой. Рокки опрокинулся на тротуар, а я бросился на него, схватил за горло и молотил другой рукой. Затем я вцепился в его длинные, выпрямленные с помощью химии кудри и бил его головой о тротуар, задыхаясь, как беговая лошадь, и бубня:
— Где мои деньги? Ты, свинья, где мои деньги?