— Чертово дерьмо! — орал он. — Нас здесь пятьдесят человек в районе с самой высокой преступностью в мире, а они звонят из муниципалитета и требуют, чтобы я арестовывал каждого мороженщика. Я целыми днями ничем больше не занимаюсь!
Нас погрузили в шесть больших машин и повезли с ревущими сиренами по улицам Нью-Йорка, словно самых ужасных гангстеров. На 50-й улице нас загнали в огромную камеру, в которой мы должны были дожидаться, пока нас не повезут в суд. Время было около двенадцати.
Всю вторую половину дня сюда продолжали доставлять уличных торговцев со всего Манхэттена. Вскоре нас собралось сто пятьдесят человек, из которых я был единственным черным. В ожидании дальнейшей транспортировки я достал речь Фиделя Кастро в английском переводе и стал читать. Это была двухчасовая речь, с которой Фидель выступил в Гаване, и я перечитывал раз за разом, что он сказал о кубинской революции, расизме, коррупции и империализме. То, что я прочел тогда в грязной камере на 50-й улице, имело огромное значение для моих политических убеждений. Тогда же я поклялся себе никогда больше не давать взяток полицейским.
Часов в пять нас сковали цепью, как опаснейших гангстеров, и повезли в суд на Сентер-стрит. Там множество людей ждали своего приговора. Чернокожий надзиратель с животом, свисавшим над поясом брюк, выкрикивал громовым голосом имена тех, кого должны были судить.
— Вы обвиняетесь в распитии спиртных напитков. Признаете ли себя виновным?
— Виновен.
— Пять долларов. Следующее дело.
— Вы обвиняетесь в бродяжничестве. Признаете ли себя виновным?
— Виновен.
— Десять долларов.
— Вы обвиняетесь в том, что спали в метро. Признаете ли себя виновным?
— Виновен.
— Десять долларов!
— Вы обвиняетесь в том, что нарушили порядок и побирались на Таймс-сквер. Признаете ли себя виновным?
— Виновен.
— Тридцать дней!
Судья не поднимал глаз от бумаг, лежавших перед ним. Опустившиеся, подавленные люди без денег на еду и пристанища, без друзей и семьи, без работы — все они проходили перед полусонным судьей, как в сцене из книги Чарльза Диккенса.
Наконец подошла моя очередь.
— Шерман Адамс, вы обвиняетесь в продаже товаров с тележки в общественном месте! Признаете ли себя виновным?
— Невиновен!
Надзиратель замер, стенографист перестал вести запись, а полицейский за моей спиной пробормотал мне на ухо:
— Не строй из себя умника!
Но было уже поздно поворачивать назад, жернова правосудия начали молоть. Судья решил отправить меня на ночь в камеру и продолжить разбирательство дела на следующий день в суде Манхэттена. Мне удалось убедить судью, что я не собираюсь скрыться, и тот, махнув рукой, отпустил меня.
Полицейский поджидал меня за порогом зала суда — злой, как оса.
— Какого черта ты добиваешься, заявляя о своей невиновности? Думаешь, что ты дьявольски умен, а? Завтра у меня выходной, а я должен буду сидеть в чертовом судебном зале! Ты об этом пожалеешь!
На следующий день я заблаговременно явился в манхэттенский суд на 166-й улице. Если кто-нибудь хочет получить представление о том, что происходит в действительности, когда буржуазная американская юстиция отправляет правосудие среди бедных чернокожих граждан Гарлема, манхэттенский суд — самое подходящее место. День за днем здесь разбираются дела о бродяжничестве, попрошайничестве, распитии спиртных напитков, мелких кражах, избиениях жен, кражах сумок и т. п.
Мое имя значилось последним в списке обвиняемых, и старый судья исходил по́том. Он сидел в своем кресле с девяти утра, а сейчас был пятый час. Термометр показывал больше тридцати градусов в тени. Голос судьи был хриплым и слабым после всех вынесенных им приговоров.
Мое дело решилось мгновенно. Судья задал только один вопрос полицейскому, арестовавшему меня:
— Вы видели, как обвиняемый продавал мороженое в общественном месте?
— Нет, господин судья!
— Дело закрывается! Хватит на сегодня!
Лицо полицейского покрылось мертвенной бледностью от злости, и он шепотом пригрозил мне, что я поплачусь за это.
После суда я продолжал торговать мороженым, с той разницей, что решил больше никогда не давать никаких взяток. Друзья предупреждали меня, что победить полицейских нельзя. Они давали взятки в течение тридцати лет, чтобы иметь возможность заниматься уличной торговлей, и считали, что я буду распят полицейскими.
Мой знакомый в полиции — тот, в чьем ведении был сбор налогов, — узнал, что на меня организуется охота, и предупредил меня об этом. Когда я вернулся на 85-ю улицу, чтобы забрать свою тележку, ее замки оказались взломанными, а все мороженое и фруктовая вода исчезли. Так полицейские наказали меня за то, что я победил их в суде. А на мне повис долг Стэнли Стайнметцеру — больше шестидесяти долларов за мороженое, которым полицейские набили свои животы.