Они набрасывались на меня как тигры, стоило мне появиться на улице. Однажды я был задержан двумя полицейскими, которые разъезжали на грузовике с подъемным краном. Я испугался, подумав, что меня снова посадят в каталажку, но они не сделали этого, поступив иначе — дали мне две повестки в суд за торговлю мороженым в общественном месте.
— Как вы можете утверждать такую вещь! — возмущался я. — Вы ведь не видели, чтобы я продавал мороженое хоть одной живой душе. Вы даже не можете знать, что у меня в тележке. Ведь она с таким же успехом может быть полна крыс и камней, а вы выписываете повестки.
Черный судья из Гарлема знал все о героине, азартных играх, лотереях, проститутках и ворах. Он знал также, что полицейские продавались и покупались.
В зале суда сидели многие из моих приятелей — уличных торговцев. Они пришли поддержать меня, но их глаза говорили, что у меня нет никаких шансов. Оба полицейских, арестовавших меня, заняли место в свидетельском боксе, и я стал вести их перекрестный допрос.
— Вы видели, как я продавал мороженое?
— Не помню, — ответил один полицейский, а другой утверждал, что я продал мороженое старушке.
— Как она была одета? — спросил я.
— Я этого не помню, — ответил он и зевнул.
Чернокожий судья тоже зевнул и еще глубже погрузился в свое большое кресло. Я объяснил ему, что полицейские лгали, что они пытаются засадить меня за то, что я отказался давать им взятки. При слове «взятка» словно электрический разряд прошел по залу суда. Это было запрещенное слово, которое никому нельзя было произносить.
Черный судья из Гарлема бросил на меня сожалеющий взгляд, которым мы, чернокожие, обмениваемся, когда знаем, что находимся под плетью белых и ничего не можем сделать, чтобы помочь друг другу.
Разница заключалась лишь в том, что на этот раз плеть держал черный.
Я продолжал перекрестный допрос:
— Что это было за мороженое, которое я якобы продал старушке на 85-й улице?
Один полицейский сказал, что не помнит, в то время как другой утверждал, что это было земляничное мороженое, завернутое в целлофан. Я почувствовал себя так, будто только что нанес нокаутирующий удар, и повернулся к судье.
— Господин судья, — сказал я. — Совершенно ясно, что оба полицейских лгут вам прямо в глаза! Ведь научным фактом является то, что целлофан приклеивается к искусственному льду и потому не может быть использован в качестве обертки для мороженого.
Но черный судья не обратил никакого внимания на мое замечание. Он тоже был замешан в грязной игре и именно поэтому сидел в своем мягком кресле с американским флагом над головой. Я был заранее осужден. Если бы судья оправдал меня, то многие из моих товарищей — уличных торговцев тоже попытались бы освободиться от коррумпированной системы и принять бой в судах. В Нью-Йорке имеется 50 тысяч уличных торговцев, но, если бы меня оправдали, хватило бы и трехсот, чтобы ввергнуть в хаос городское правосудие. Если бы они отказывались давать взятки и в суде говорили «невиновен», судебная катастрофа стала бы фактом.
Судья наложил на меня повышенный штраф. Чтобы оплатить его, мне недоставало четырнадцати долларов. Надзиратель вскочил, схватил меня за пояс и повел к выходу. Казалось, камеры на этот раз не избежать.
Меня выручил мой знакомый, занимавшийся сбором налогов. Он достал бумажник и предложил одолжить мне недостающую сумму денег. В результате я избежал необходимости идти в тюрьму. Мой знакомый оказался справедливым парнем, и те деньги, которые я и другие уличные торговцы платили ему, он отрабатывал честно.
Когда я стоял посреди зала суда, я сказал самому себе:
— Черт побери Америку! Теперь с меня хватит!
Я покидаю Америку
От Джорджии до Коннектикута, от Шайенна до Техаса, от Алабамы до Вашингтона все та же дискриминация, все то же угнетение. Я решил оставить США и никогда туда не возвращаться.
Как ни странно, но всерьез задуматься о том, чтобы уехать из Штатов, меня заставил Рокки Браун. Он вместе с некоторыми другими чернокожими боксерами участвовал в турне по Европе. Рокки был нокаутирован итальянцем в первом же раунде, но получил возможность посмотреть Европу и ее крупные города. Когда он вернулся в Гарлем, он рассказывал совершенно фантастические вещи о том, как белые мужчины чистили ботинки черным, и о том, что черным жилось намного лучше в Европе, чем в США.