Война, как и полагается настоящей войне, была объявлена без предупреждения на первой же большой перемене. Я отсиживалась в самом дальнем углу столовой, за небольшим столиком, скрытым огромной фикусом, и с наслаждением разламывала свежий, еще теплый пончик с малиновым вареньем. Сахарная пудра осыпалась на пальцы, сладкий джем манил своим ароматом. Это был мой маленький, ежедневный ритуал счастья, мой островок спокойствия и безраздельного удовольствия в школьном хаосе.
— Аппетитно, — раздался прямо над моим ухом насмешливый, знакомый по уроку голос. Он прозвучал тихо, но так четко, будто разрезал шум столовой пополам. — Целая порция счастья. Или это твой стратегический запас на зиму, Пончик?
Тишина за соседними столиками стала оглушительной. Я почувствовала, как по щекам разливается густой, позорный румянец. Кровь ударила в виски, застучала в ушах. «Пончик». Он вложил в это слово не просто констатацию факта, а целую вселенную презрения, насмешки и снисходительности. Одним емким, уродливым словечком он выставил меня на всеобщее обозрение, указал пальцем на мою главную, как мне тогда казалось, уязвимость. Он сделал мое частное удовольствие — публичным зрелищем.
Я медленно, будто через силу, подняла на него глаза. Он стоял, прислонившись к стене, и поймал мой взгляд. Его губы тронула кривая, самодовольная улыбка — ядовитая и довольная, точь-в-точь как у сытого кота, который только что нашел и аккуратно облизал чужую миску со сметаной.
Но произошло что-то странное. Где-то глубоко внутри, под нарастающей волной стыда и унижения, что-то щелкнуло. Словно сработал предохранитель. Детский, иррациональный страх, который я годами лелеяла, вдруг испарился, и на его месте родился чистый, холодный, обжигающий гнев. Он был настолько ясным и конкретным, что я почти почувствовала его металлический привкус на языке.
Моя рука, все еще сжимавшая половинку пончика, сжалась в тугой, липкий от варенья кулак.
— Еще одно слово, — выдохнула я так тихо, что услышал, наверное, только он, — и этот стратегический запас отправится тебе прямиком в твое самодовольное лицо. И после этого тебе понадобится настоящая стратегия, как объяснить всем свою новую, сладкую внешность.
Его улыбка сползла с лица, словно ее стер ластиком. Легкая досада сменилась минутным недоумением. Он явно ждал слез, испуганного взгляда, бегства. Он ожидал жертвы. А наткнулся на противника. Это был мой первый, крошечный, но такой важный успех.
С тех пор наши дуэли стали ежедневным ритуалом, странным и извращенным танцем, вокруг которого выстраивался весь школьный день. Он изощрялся в прозвищах и колкостях: «Эй, булочка, пропустишь меня?», «Осторожно, дверные проемы сужаются!», «Ты это платье в темноте выбирала?». Я отвечала ему градом таких же острых, ядовитых ответов, отточенных до блеска в домашних заготовках, и… физической силой. Да, я была полненькой. Но я была и сильной. Папа, сам бывший боксер, еще в детском саду научил меня азам самообороны и главному принципу: «Лучший блок — это встречный удар».
Однажды, после его особенно злой и прилюдной шутки про мое «гравитационное поле, притягивающее все сладкое в радиусе километра», я, не говоря ни слова, просто подставила ему подножку, когда он нес стопку новеньких учебников. Он грохнулся на пол с таким оглушительным грохотом, что замерла вся школа. Книги разлетелись по грязному полу веером.
Я с преувеличенной заботливостью наклонилась, делая вид, что помогаю собрать их, и прошипела так, чтобы слышал только он:
— Ой, какая невезуха! Должно быть, мое гравитационное поле сегодня особенно активно. Прямо притянуло тебя к полу. Берегись, котенок, его радиус действия только увеличивается.
Он ходил с синяком на скуле и ссадиной на локте почти неделю. Я — с улыбкой, которая с каждым днем становилась все более уверенной и все менее искренней. Это был мой главный доспех, моя броня, под которой можно было спрятать всю ту боль, что он так искусно причинял.
Мы превратились в живую легенду школы, в негласное школьное достояние. Все знали: задира Костя и неуязвимая Пончик, которая всегда, всегда дает сдачи. Ученики делали ставки, кто кого переспорит сегодня, учителя сокрушенно вздыхали и разводили руками. Мы ненавидели друг друга вслух, на весь коридор, смакуя каждую колкость, каждый едкий взгляд. И эта ярая, демонстративная ненависть была единственной, но прочной и неразрывной связью между нами. Мы были идеальными противниками, зеркально отражавшими самое уязвимое и худшее друг в друге. Мы питались этой враждой, она давала нам энергию и причину просыпаться по утрам.