А что, если он обманет?
— Хорошо, — говорю я наконец, голос мой дрожит, но в нем сквозит стальная нотка решимости. — Сегодня после работы, встретимся у заднего входа в офис. — Слова слетают с губ, и внутри все переворачивается: смесь облегчения и ужаса, как глоток свежего воздуха после долгого погружения в воду. Я все же решаюсь на этот небольшой отдых — чашку чая в кафе, разговор по душам, — и пусть хоть что потом говорят родители. Их гнев, как гром, может разразиться над моей головой, их слова — острые, как ножи, — разрежут воздух, обвиняя в непослушании. Но сегодня я говорю "нет" этой клетке, этой бесконечной игре, где я — всего лишь пешка в их шахматной партии семейных традиций.
— Ура! — подруга целует меня в щеку и убегает делать свои дела. Я же продолжаю печатать на компьютере и впервые за все это время на моих губах появляется улыбка.
Глава 9
Сердце колотится в груди, как бешеный барабан, эхом отдаваясь в ушах, пока я быстрым шагом выхожу из офиса, стараясь не привлекать внимания. Коридор тянется бесконечно, освещенный тусклыми лампами, которые отбрасывают длинные тени на стены, словно призраки прошлого. У меня всего десять минут — жалкие десять минут, чтобы выскользнуть из этого здания, как тень, и не дать им себя схватить. Весь день я плела паутину обмана: звонила по "важным делам", отвлекала работников отца пустыми разговорами, создавая иллюзию, что я — послушная дочь, погруженная в рутину. Но теперь, на пороге свободы, каждый шаг — риск. Если кто-то заметит, если отец позвонит, если камеры в коридоре моргнут не вовремя, весь этот спектакль рухнет, как карточный домик.
Лифтом не пользуюсь — там точно кто-то будет, ждущий, чтобы разоблачить мой бунт. Вместо этого я сворачиваю к дальней лестнице, и вот уже мои высокие каблуки стучат по бетонным ступеням, эхом разносясь в полумраке. Темная лестница — узкая, душная, с запахом пыли и старой краски, — кажется бесконечной спиралью, ведущей в бездну. Каждый пролет — испытание: ноги дрожат, каблуки скользят по неровным плитам, а холодный пот стекает по спине, напоминая о страхе сломать шею в этой темноте. Хорошо хоть слабый свет пробивается сквозь грязные окошки, иначе я бы точно рухнула, как жертва собственной смелости. Внутри все кипит: адреналин смешивается с ужасом, ярость на себя за эту покорность прошлых лет и решимость наконец-то вырваться. Еще несколько пролетов — пятнадцатый этаж позади, — и вот она, свобода: свежий воздух ударяет в лицо, как волна облегчения, смешанная с прохладой осеннего вечера. Неподалеку стоит красная Ауди подруги, ее фары мигают.
Оглядываясь по сторонам — сердце замирает при каждом шорохе, каждом силуэте в окнах, — я несусь к машине. Запрыгиваю на заднее сиденье, дверь захлопывается с глухим стуком, и тут же осознаю: мы не одни.
Рядом со мной друзья моей подруги, те самые ребята, с которыми мы когда-то веселились на пляжах и в клубах. Мы обмениваемся быстрыми, заговорщицкими улыбками, полными облегчения и адреналина, и машина срывается с места, как стрела из лука, оставляя позади здание офиса.
— Держись, Алия, — шепчет подруга за рулем, ее голос дрожит от волнения, — Мы почти на свободе!
Лишь выехав на мостовую, подальше от этих стен, она сбрасывает скорость, и мы катим уже спокойнее, сквозь вечерний город, где огни фонарей мигают, как обещания приключений. Разговоры льются легко — о пустяках, о музыке, о том, как мы когда-то мечтали о такой ночи, — но под ними пульсирует напряжение: а вдруг отец узнает? Вдруг кто-то позвонит и разрушит этот хрупкий каркас свободы?
Наконец, мы подъезжаем к нашему любимому ресторану — уютному месту с мягким светом и ароматом специй, где стены хранят тайны многих вечеров. Подруга берет меня за руку, ее пальцы крепко сжимают мои, словно боясь, что я все же сломаюсь и сбегу обратно в клетку вынужденного брака.