Вокруг газетной вырезки раскинулись десятки других документов: банковские выписки, подсвеченные флуоресцентным желтым маркером. Украденные фотографии прокурора, входящего в захудалые мотели в компании девушек с чересчур юным видом.
К ним добавлялись синие стикеры с четким, уверенным почерком Аугусто: «График полицейских патрулей», «Мертвые зоны камер на платных дорогах», «План уничтожения автомобиля».
Но то, что заставило меня зажать рот обеими руками, сдерживая приступ тошноты, располагалось внизу панели.
Полароидные снимки с места преступления. Темная автострада, застывшая в свете вспышки. Зернистый асфальт, испачканный огромной черной лужей. И точно в центре… фотография тела.
Лицо прокурора было неузнаваемым, жуткое нагромождение раздробленных костей, изорванной плоти и запекшейся крови. Тотальные разрушения, которые нанес его черепу мой балонный ключ.
А рядом с этим конкретным фото — стикер от Аугусто: «Угол удара чрезвычайной силы. Риск разлета ДНК в радиусе двух метров. Обязательно использовать промышленный растворитель на асфальте».
Аугусто не нужно было оправдываться. Стена кричала о правде.
Он не просто скрывал мои следы — он изучал их под клиническим углом, чтобы гарантировать мою безнаказанность.
— Зачем ты сохранил все это? — шепот сорвался с моих губ, хрупкий и испуганный. — Это же неопровержимые улики.
— Потому что, если однажды полиция решит возобновить расследование, мне нужно будет держать все переменные под рукой, чтобы состряпать новую, насквозь фальшивую ложь, — голос Аугусто прозвучал за моей спиной, глухой и пронизанный могильным спокойствием.
Он не сделал ни шагу. Остался у подножия лестницы, глубоко засунув руки в карманы, просто наблюдая за крушением моего мира.
Я оторвала расширенные глаза от доски с прокурором и пошатнулась в сторону, чувствуя, как спертый воздух подвала сдавливает легкие.
Следующая панель не выделяла какой-то один портрет — их было три.
Три разных мужчины: двое бизнесменов и пожилой мужчина, которого я узнала по местным политическим репортажам на телевидении. Вокруг них раскинулась та же навязчивая паутина связей. А в нижней части доски… полароидные снимки их тел.
Политик был изображен в чем мать родила, привязанный к металлическому стулу серебристым скотчем, с грудью, вскрытой хирургическим разрезом, идеально вертикальным и точным. Он повторял тот ложный флешбек, который породил мой разум, когда я обнаружила комнату с медицинскими инструментами наверху.
Это была не галлюцинация, вызванная страхом перед Аугусто. Это было подавленное воспоминание.
Я расчленяла его, лоскут за лоскутом, пока в нем еще теплилась жизнь.
Другой мужчина был неузнаваем, обуглен до костей и скорчен в позе эмбриона внутри расплавленного багажника роскошного седана. А на картонной папке рядом можно было прочесть: «Обвинялся в торговле людьми. Дело закрыто за отсутствием доказательств».
В конце концов мои ноги подкосились.
Я рухнула на колени на холодный бетон с глухим звуком, будучи не в силах больше выдерживать вес собственной чудовищности.
Схватила голову обеими руками, сжимая череп, зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули мириады звезд, но образы не исчезали.
Они выжигались раскаленным железом в моем мозгу, рассыпая в прах последние осколки образа беззащитной жертвы, за которую я себя принимала.
Речь шла не об одной вспышке насилия на автостраде, продиктованной самообороной. Я была серийной убийцей.
Методичной и безжалостной хищницей. А эти бетонные стены стали галереей моих зверств.
Я услышала торопливые шаги Аугусто. Он опустился на колени на бетон за моей спиной и заключил мое дрожащее тело в свои мощные объятия, прижав мою спину к своей груди.
Его трехдневная щетина царапала мое ухо, пока он сжимал меня в отчаянной хватке, изо всех сил пытаясь не дать моему рассудку разлететься на осколки.
— Ты выслеживала неприкасаемых, Катарина, — прошептал он надтреснутым голосом, умоляя меня найти во всем этом хоть какой-то смысл. — Ты изучала дела в суде и видела, как худшие стервятники выходят на свободу оправданными. Ты говорила, что сама свершишь правосудие. Я в это поверил. Убедил себя, что покрывать тебя — дело высшей справедливости.
— Я не олицетворяла справедливость! — закричала я, разрывая легкие, вырываясь из его рук, по моим щекам струились слезы чистого ужаса.
Я протянула дрожащий палец к снимку с расчлененным мужчиной на стуле.
— Посмотри, что я с ним сделала! Справедливость — это гнить в камере! А это — чистый садизм! Я кромсала людей на куски и получала от этого чудовищное удовольствие!