Последняя правда сорвалась с моих губ, словно яд. Теперь я больше не могла обманывать себя. Эйфория на автостраде, неудержимое возбуждение во время нападения, ледяное хладнокровие, когда я душила его несколько часов назад… жестокость не была отклонением.
Это была моя истинная сущность.
Аугусто еще крепче сжал объятия, сдавливая меня так, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, и мы заплакали вместе в безмолвном рыдании.
— Дело прокурора…, — продолжил Аугусто приглушенным голосом у моей кожи, — он был хищником худшей породы. И ты прикончила его, как собаку, прямо на той дороге. В тот вечер, когда ты позвонила мне, вся в крови, ты смеялась до слез. Ты поняла, что жажда крови затмила твой моральный компас. Что следующей жертвой может стать невинный. Что следующей жертвой могу стать я.
Я застыла в его объятиях, словно окаменев.
— Ты умоляла меня, стоя на коленях на асфальте восемь месяцев назад, стать твоей клеткой, — продолжил он дрожащим голосом. — И я поклялся ею стать.
Моя темница вовсе не должна была наказывать. Этот ультрасовременный дом возвели как святилище, чтобы оградить остальной мир от меня.
Аугусто разрушил собственную жизнь: стал соучастником чудовищных убийств, погубил свою душу, стирая следы моих преступлений, смирился с ежедневным унижением — с ролью презираемого надзирателя… И все это лишь ради того, чтобы не дать мне погрузиться в собственные бездны и избежать смертельной инъекции.
Я медленно повернула лицо, мои губы едва коснулись его щеки, влажной от слез.
Взгляд, которым он на меня смотрел, — покорный, опустошенный и безумно страстный, — позволил мне в полной мере осознать безумие, пожиравшее нас обоих.
Мы вовсе не были стереотипной парой похитителя и его жертвы. Мы были двумя хищниками, запертыми в одной клетке.
— Сколько, Аугусто? — прошептала я ледяным тоном, нарушая погребальную тишину подвала. — Сколько панелей в этой комнате?
Он сомкнул веки, с трудом сглотнув. Казалось, температура в подвале упала на десять градусов, прежде чем он произнес окончательный приговор.
— Семнадцать, Катарина. И я смыл кровь с каждого из них ради тебя.
14
Ледяной бетон подвала, казалось, высасывал из моего тела каждую частицу тепла, но слезы, еще мгновение назад заливавшие лицо, внезапно высохли.
Влага испарилась с щек, оставив кожу натянутой и холодной.
Аугусто по-прежнему стоял на коленях за моей спиной, сжимая меня в своих мощных мускулистых руках — так, словно я была карточным домиком, готовым рухнуть от малейшего дуновения ветра.
Его массивная грудь вздымалась хаотично, а горячее дыхание, полное отчаяния, обжигало шею.
Он оплакивал гибель моей невинности. Оплакивал смерть той хрупкой, страдающей амнезией и охваченной ужасом женщины, которую он последние месяцы оберегал с чрезмерным рвением, с помощью лжи и успокоительных.
Но пока мой взгляд скользил по десяткам разбросанных фотографий, заламинированным газетным вырезкам и навязчивой паутине красных нитей и лент, покрывавшей стены этого зловещего архива, в моем сознании включился какой-то темный механизм.
Чувство вины — эта удушающая, подавляющая, животная паника от осознания себя серийной убийцей с коллекцией из семнадцати жертв — начало ослабевать.
Это напоминало резкий отлив во время затмения, который оставлял после себя лишь влажный песок, тину и острые рифы морского дна.
Ужас от превращения в чудовище не исчез по мановению волшебной палочки, он был попросту сметен древним, глубинным и совершенно ошеломляющим чувством.
Благодарностью.
Я уперлась обеими руками в пыльный пол и резко поднялась, разом разорвав объятия Аугусто.
— Катарина… — хрипло прошептал Аугусто, его голос дрожал и был полон паники.
Его большие руки повисли в воздухе, пальцы слегка подрагивали, готовые подхватить меня, если я вдруг потеряю сознание или рухну.
Но мои ноги держали меня твердо. Жалобная дрожь, бившая в колени, просто-напросто исчезла.
Мои суставы теперь казались закаленными в стали.
Я выпрямилась во весь рост и неторопливо, расчетливо разгладила темную ткань джинсов. Мой позвоночник распрямился позвонок за позвонком, подбородок поднялся — я приняла царственную, надменную, неумолимую позу.
Застоявшийся, влажный воздух подвала наполнил мои легкие до краев. И по какой-то непонятной причине, которая заставила бы обычного человека содрогнуться и вывернуться наизнанку, запахи плесени, старых бумаг, пыли и запекшейся крови, исходившие от снимков, показались мне самым пьянящим и изысканным ароматом из всех возможных.