А Аугусто, мой возлюбленный надзиратель, собрал, замаскировал и прикрыл все это ради меня.
— Ты больше не плачешь, — его голос нарушил мертвую тишину подвала, дрожащий, звучавший в нескольких шагах за моей спиной.
Я медленно повернула голову, волосы скользнули по плечам.
Аугусто все еще стоял у лестницы, но выпрямился.
Его лицо представляло собой неразборчивую картину, где смешались невротическая одержимость, психологический ужас и безграничное восхищение.
Он уловил едва заметную перемену в моей осанке. Стал свидетелем того рокового мгновения, когда моя уязвимость испарилась в ледяном воздухе, уступив место первобытной тьме, вновь заявившей свои права в моих глазах.
Я сделала шаг в его сторону.
— Ты говорил там, на асфальте, что возвел эту бронированную крепость, чтобы защитить меня от самой себя. — Звук моего голоса отразился от звукоизоляции подвала и больше не напоминал жалобные стоны потерявшейся женщины, а походил на медленное, ядовитое шипение кобры, готовящейся броситься на добычу. — Ты утверждал, что моя жажда крови взяла верх над всем остальным. Я убила того прокурора на автостраде не потому, что он заслуживал божественного возмездия, а просто потому, что он встал на моем пути и угрожал раскрыть мою тайну.
Аугусто сглотнул. Его оборонительная поза ослабла, широкие плечи поникли.
— Это чистая правда. Ты окончательно распрощалась со своим моральным компасом, Катарина. Ты променяла романтический идеал мстительницы на грубое наслаждение убийством. И в тот вечер ты до смерти перепугалась. Вся в крови, ты со слезами умоляла меня стать твоим надзирателем, пока ты не сорвалась и не набросилась на первого встречного.
Я остановилась меньше чем в метре от него и склонила голову, разглядывая с ног до головы этого великана, который продал свою душу, выбросил безупречную репутацию на помойку и разрушил собственное душевное равновесие, чтобы стать цербером моего личного ада.
Мастерство Аугусто в кибернетике и судебной медицине, помноженное на его олимпийское хладнокровие, внушало уважение. Он был идеальным сообщником.
Провидческим чистильщиком. Совершенным рабом на службе у такого поврежденного разума, как мой.
Я неторопливо подняла правую руку. Мои горячие пальцы скользнули вдоль его сжатой челюсти, лаская шершавую кожу с показной нежностью, которая так не вязалась с окружавшей нас бойней.
Он закрыл глаза от моего прикосновения и глубоко выдохнул, отдаваясь целиком и полностью моей губительной ауре.
— Я не жалею ни об одном из них, Аугусто, — прошептала я. Приговор сорвался с моих губ бесповоротно и окончательно.
Он тут же распахнул глаза. Шок взорвал его темные зрачки, словно витрину, разлетевшуюся на осколки.
— Что? — выдохнул он надтреснутым голосом, черты его лица исказились от растерянности и отчаяния.
— Глядя на эти доски на стенах… вглядываясь в изувеченные тела, кровь с которых ты смыл и которые ты ради меня предал земле…
Мои губы растянулись в ледяном оскале, той самой макиавеллиевской ухмылке, что застывала на моем лице в тот дождливый вечер на автостраде.
— У меня нет ни тени сожаления. Я не испытываю ни малейшего отвращения к тому, что сделала с их плотью, костями и жалкой жизнью. Единственное, в чем я признаюсь глубоко внутри… так это в том, что слишком долго скрывала, насколько мне это нравилось, насколько я ликовала, совершая все эти деяния.
Могучее тело Аугусто застыло. Его дыхание прервалось.
Он едва заметно отпрянул, задыхаясь, словно пораженный самим воплощением дьявола.
Но он не отступил к лестнице. Не сбежал.
Его корни слишком глубоко переплелись с моими, чтобы когда-либо подняться на поверхность и вновь увидеть дневной свет.
— Катарина, умоляю тебя… — взмолился он, его голос надломился от горя. — Мы же договорились, что это прекратится раз и навсегда. Дом — наше убежище. Там, наверху, мы ведем спокойную, безопасную жизнь.
— Дом — наше охотничье ложе, — поправила я непререкаемым тоном. Моя рука скользнула с его челюсти на затылок, пальцы погрузились в темные волосы, вынуждая его склонить голову и встретиться со мной взглядом. — Ты проделал безупречную, хирургически точную работу, любовь моя. Ты собрал все данные, стер улики, избавился от тел и купил молчание полиции. Ты вел себя как верный сторожевой пес, но допустил одну колоссальную ошибку.
— Какую? — выдохнул он, завороженный хладнокровием, с которым я говорила о столь чудовищных вещах.
— Ты вообразил, что с помощью таблеток сможешь подавить мою истинную природу, — отрезала я, губы коснулись мочки его пылающего уха.