Я почувствовала, как его огромное тело содрогнулось с головы до ног, прижавшись к моей груди.
— Убийственный инстинкт не излечивается. Клиническая психопатия не лечится пилюлями, подмешанными в еду, и не стирается искусственной амнезией в уютной постельке с египетским хлопком. Ты лишь погружал ее в летаргию. А сорвав замок с Красной двери сегодня утром… ты попросту выпустил кракена из клетки.
Он опустил веки и склонил голову. Это было формальное признание его морального поражения.
Он с треском провалился в попытке оградить меня от моих собственных демонов, но его капитуляция перед моим безумием была безоговорочной.
Он любил меня в моем худшем проявлении: чудовищной, поврежденной, кровожадной, смертоносной.
— Чего ты ждешь от меня? — спросил он. Его голос звучал безжизненно и покорно.
Безжалостный магнат превратился в расчлененную марионетку в моих руках.
Я высвободилась из его объятий, не отрывая от него взгляда, и указала пальцем на лестницу:
— Запри вход наверху. Изнутри.
Его тяжелые шаги зазвучали в сторону бетонных ступеней. Несколько секунд спустя в подвале раздался резкий металлический щелчок — ключ из чугуна повернулся в замке Красной двери, замуровав нас в нашем мавзолее из бумаг и фотопленок.
Я направилась к массивному металлическому столу, стоявшему в центре и залитому резким светом потолочных неоновых ламп. На нем валялись снимки с моей последней охоты — фотографии прокурора с раздробленным лицом.
В тот момент, когда Аугусто спускался вниз и замер в полумраке, оценивая меня взглядом, в котором смешались благоговение и ужас, густая, липкая, жгучая волна затопила низ моего живота.
Эйфория откровения сплеталась с жестокостью увиденных сцен.
Мой разум, искаженный и развращенный, больше не проводил границы между упоением властью и чувственным возбуждением. Созерцание своих трофеев, вид масштабов разрушений, которые я устроила, воспламеняло мою кровь, как ни одна сладостная ласка не смогла бы.
Запах смерти, пропитавший папки, действовал на меня как смертельный афродизиак.
Я остановилась перед столом. Мое дыхание участилось, стало прерывистым. Давление джинсовой ткани на бедрах внезапно показалось мне пыткой.
Левой рукой я расстегнула металлическую пуговицу на талии — звук молнии, разорвавшей тишину подвала, прозвучал оглушительно.
Я не отрывала глаз от изображения изувеченного трупа на металлическом столе. Жестокость моего творения возводилась в ранг великого искусства. Моего искусства.
Я скользнула пальцами правой руки внутрь своих джинсов, преодолев резинку нижнего белья.
Возбуждение уже достигло предела. Одно лишь осознание глубины моей извращенности погружало меня в пучину влажной распущенности.
Я прижала два мокрых пальца прямо к клитору, резкость прикосновения вырвала из груди гортанный вздох.
Стоны моего наслаждения отражались от армированного бетона, бесстыдно сливаясь с непристойностью окружающего пейзажа.
Аугусто, застывший в нескольких метрах от меня, резко вдохнул. Он широко распахнул свои темные глаза, первое изумление сменилось внутренней уверенностью: он воочию наблюдал свадьбу смерти и плотского наслаждения, союз моего убийственного инстинкта и телесного выхода.
Я даже не удостоила его взглядом — в этом не было нужды. Я точно знала, что он не пошевелит и пальцем.
Он был парализован шоком и порочным восторгом от того, что видит, как я упиваюсь собственными злодеяниями.
Я начала медленные, гипнотические, тяжелые движения на своем клиторе. Кончиками пальцев левой руки коснулась глянцевой поверхности фотографий, разбросанных по столу. Проводила пальцами по извилистым линиям кровоподтеков на снимке с автострады, в то самое мгновение, когда правая рука увеличила темп.
Тело пылало. Ощущение воплощения Великого Жнеца пронизывало каждый нерв. Я воскресила в памяти образ баллонного ключа в моих руках, жестокость удара.
Треск раздробленной кости. Безумный взгляд жертвы за миг до того, как свет навсегда погас в ее глазах.
Каждое воспоминание о насилии действовало как бочка бензина, выплеснутая на пламя в моей душе.
Я шире раздвинула ноги и твердо уперлась в пол, погружая в себя два пальца в такт дьявольскому ритму, задаваемому большим пальцем на клиторе.
Постыдный звук моих ласк пронзил погребальную тишину подвала, нахально отражаясь от бетонных стен.
— Катарина… — задыхаясь, взмолился Аугусто.
Он сделал полшага вперед, сжав кулаки по бокам.
Его тянуло броситься ко мне, овладеть мной, слиться с моим безумием, но сила сцены приковывала его к месту, делая бессильным наблюдателем моего самодовольства и эгоцентричного безумия.