Его влажная и обжигающая кожа — полная противоположность ледяному холоду стола — послала животный озноб вдоль всего моего позвоночника. Его возбужденный член настойчиво прижался к моему обнаженному лобку, вызвав у него глухой стон в момент соприкосновения.
Я прижала левую ладонь к могучей груди Аугусто, ощущая неистовые, яростные, бешеные пульсации человека, готового на все ради моего расположения.
В правой руке я держала скальпель — с мастерством хирурга и хладнокровием палача.
— Посмотри на меня, — приказала я; шипение моего голоса напоминало звук, издаваемый змеей, — тяжелое, исполненное смертоносной власти.
Аугусто открыл глаза, бездна его зрачков поглотила меня целиком.
В расширенных зрачках боролись неистовство и предчувствие агонии.
— Ты действительно уверен в том, что делаешь? — спросила я, медленно опуская вооруженную руку, пока острие заточенного скальпеля не коснулось прозрачной кожи на его левом плече, в волоске над ключицей.
Я не надавливала, лишь давала плотскую предостерегающую метку: вот-вот будет пересечена черта, за которой нет возврата.
— Как только я войду во вкус, Аугусто, я не остановлюсь, пока не насыщусь, — произнесла я. — Я сдеру с тебя кожу заживо.
Он оторвал правую ладонь от металла и вцепился в мое обнаженное бедро, сжимая его с собственническим инстинктом, который нагло противоречил той жертвенной позе, в которой он находился.
— Испей меня досуха, черт возьми, Катарина, — прорычал он; его выверенная речь распалась, выпуская на волю загнанного зверя, таившегося внутри. — Возьми то, что тебе причитается.
Этот карт-бланш сработал как искра в пороховом погребе. Занавес упал перед моими глазами, остальной мир перестал существовать.
Плавным, непрерывающимся движением, с пугающей твердостью я надавила на лезвие скальпеля и нанесла ему вертикальный разрез на коже груди — он начался у левой ключицы и завершился в центре ребер.
Кожа поддалась с головокружительной покорностью. За хирургическим инструментом протянулась тонкая, ровная, алая полоса, изящная и симметричная.
Спустя мгновения темная, пульсирующая кровь хлынула из неглубокой раны, скатываясь, как алая слеза, по предельно напряженным мышцам Аугусто. Он издал глухой, хриплый рык. Челюсти были сжаты, все тело окаменело в гранитной неподвижности под ударом жгучей боли от разреза. Хватка его руки на моем бедре едва не раздробила бедренную кость.
Мучение сорвало с Аугусто налет самоконтроля — от него не осталось и следа. Перед глазами теперь был лишь властный мужчина, склонившийся под натиском своей хищницы.
Вид сверкающей крови, резко контрастировавшей с бледностью кожи под неоновым светом, взорвался в моем сознании, как бомба замедленного действия.
Ощущение ломки исчезло, вытесненное волной первобытного, дикого вожделения.
Я задыхалась так, что, казалось, вот-вот порвутся голосовые связки, голова откинулась назад. Запах свежего железа ударил в ноздри, и низ живота скрутило в яростном спазме страсти.
Крепко обхватив ногами его бедра, я прижалась влажной, пылающей киской к каменной твердости возбуждения Аугусто.
Я подняла сверкающее лезвие, теперь запятнанное кровью, и приложила к его правому плечу, повторяя ритуал с точностью швейцарского часовщика.
Плавным движением я провела скальпелем, вырезая второй, зеркальный след на противоположной стороне его груди.
— О Боже… — выдохнула я, едва переводя дух, и уставилась на кровавый рубец, который только что оставила на теле самого грозного хищника из всех, кого я знала.
Мой муж. Мой пес. Моя жертва.
16
Умиротворение, наступившее после той ночи, было странным, искаженным, и принадлежало только нам двоим. Сорок восемь часов наш стеклянный дом парил в нереальном спокойствии.
Буря, хлеставшая деревья за стенами, словно не имела права переступать порог наших бронированных ограждений.
Жертва плоти и крови Аугусто сработала как мощное заклятие. Зверь во мне насытился и свернулся клубочком в темном углу сознания, погрузившись в глубокий, удовлетворенный сон. Я ощущала покой. Тремор, сводивший с ума мои руки, исчез, сменившись смертоносной плавностью в каждом движении.
Был вечер вторника. Я сидела на мраморном кухонном островке, болтая босыми ногами, одетая лишь в одну из белых рубашек Аугусто, которая доходила мне до середины бедра. Тонкий египетский хлопок источал его древесный аромат. Аугусто находился по другую сторону стойки, сосредоточенный на сверхтонком экране ноутбука.