Я вроде бы повзрослела. У меня появилась дочь, ответственность за сестру, серьезная работа. Только вот сейчас чувствую себя все той же дурочкой, которую раздели, зацеловали и облапали на жарком пляже в Турции.
Ничего не поменялось.
Мы — такие же…
Все тело дрожит от злости. Это реакция на собственную слабость. А вот Соболев серьезен и спокоен как никогда. Отодвигаюсь как можно дальше и отворачиваюсь, вспоминая знакомые улицы.
Правда, город будто стал меньше. Улицы — уже, проспекты — короче, высотки — ниже. Наверное, после Москвы так кажется. Привыкла.
Человек в итоге ко всему привыкает.
Улыбаюсь, вспоминая, как Ваня отзывается о нас, жителях столицы. Такой смешной, когда сердится.
Потом хмурюсь так, что брови неприятно сводит. Что я делаю? Снова думаю о нем?..
Расправляю плечи. Подобно центрифуге гоняю в голове только одну мысль.
Он. Меня. Обидел.
Сильно.
Не любил меня. И никогда бы не полюбил.
«Буду любить», — говорил Ваня, зная, что этому не суждено никогда сбыться. Увы, он однолюб…
Да, я скрыла нашу Элли. Нашу Алису. Девочку, которую рожала десять часов. В муках и слезах. Одна.
Да, я сбежала.
Соболев все это заслужил своим враньем. Заслужил.
Но…
Лишь иногда моя уверенность становится хлипкой и размазанной. Снова беседы с Яной Альбертовной вспоминаю.
Почему он тогда так страдал?
Пил? Сходил с ума? Много дрался на ринге и вне его?
Он с мамой практически не общается сейчас. Ее тогда чуть с должности мэра не сняли. Так громко шумел Ваня по ночам, что это и в Москве услышали.
В него будто бес вселился.
Или… я?
— Ну что ты ревешь? — прерывает он молчание первым. Улыбается по-доброму. — Хочешь, фотку Полкана покажу?
— Фотку? Ириски? — обернувшись, упрямо переспрашиваю.
— Полкана, — скалится, поправляя, но из внутреннего кармана все равно достает телефон.
Снимает блокировку и протягивает мне. Забираю так, чтобы не задеть его пальцы. Зачем нам лишние проблемы? Это бы разгрести.
Замираю, глядя на яркий экран. Смеюсь звонко. И провожу пальцем по кудрявой мордочке с черным носом. Надо же, сладкий какой вырос! Это похоже на встречу со старым другом.
Приятно.
Улыбаюсь, хоть и не собиралась.
— Как он? — спрашиваю, активно листая снимки.
— Нормально. Не жизнь, а малина. Спит, ест, гуляет…
— Спасибо, что заботишься о нем, — говорю тихо.
Фотографий пса у Соболева просто миллион. На прогулке, дома, даже в офисе. И… с маленькой Таей — дочкой Мирона и Мии. Девочку узнаю сразу, уж больно она на мою подругу детства похожа. Такая же темненькая, глазастая и красивая…
Когда неожиданно вместо малышки с Полканом-Ириской на снимке вижу полураздетую Алису Бах, вопреки здравому смыслу зависаю.
Душа, когда-то разорванная в клочья, воспринимает этот кадр как предательство.
Это моя собака…
И муж мой.
«Ты сама его бросила!» — вопит внутренний голос.
— Я не смогла сразу забрать щенка, — говорю, передавая телефон Ване. Он не любезничает, словно обнимает пальцами мою руку вместе с мобильным и кидает его на панель прямо перед собой. — Но сейчас я уже освоилась в Москве, если он тебе мешает… Я могу забрать…
Соболев громко хмыкает.
— Хер там, — кидает на меня темнеющий взгляд. — Это моя собака.
Ровно ту же фразу повторяет, что и я полминуты назад.
На светофоре смотрим друг на друга. Без злости, но оба непримиримо. Меня снова безнадежность накрывает. Он такой серьезный и уверенный в себе. Сильный. За два года только больше стал.
Как я могу ему сказать об Элли? Он меня никогда не простит.
Открываю рот, чтобы прозондировать почву.
— Собаку делим. Охренеть, — Ваня грубовато смеется. — Хорошо, что у нас детей нет. Их бы еще делили.
Зажмуриваюсь, облизывая пересохшие губы.