Долгими вечерами мне было чем заняться — я изучала много литературы, посвященной материнству. Тому, что совсем скоро мне предстояло и в чем я совершенно не разбиралась. Дополнительно посещала психолога. Недолго, потому что подготовка к родам — это не то время, когда стоит вскрывать гнойные нарывы в собственном «я».
— Как ты поживаешь? — спрашиваю, разглядывая ухоженное лицо с мелкими, еле заметными морщинками вокруг глаз.
— Как обычно. Дом, больница — больница, дом. А ты?
— Нормально, — пожимаю плечами.
— Что случилось? — кивает мама на мою забинтованную ногу и, заметив на столе снимки, идет прямиком к нему.
— Упала неудачно. Сказали, отек через несколько дней спадет. Буду как новенькая…
— Так и сказали? — Мама подносит один из снимков к свету, чтобы рассмотреть получше. Тут же превращается в серьезного врача. Вынимает из нагрудного кармана очки в тонкой золотистой оправе. — Действительно, все не страшно, Тая. Но тебе должно быть больно. Ногу обезболили?
— Нет…
— Я распоряжусь, сейчас медсестра подсуетится, — бросает на меня взгляд. — И вечером тоже.
Рассматривая удаляющуюся спину, вспоминаю про дочку, близко переживающую наше первое расставание, и подрываюсь с места:
— До вечера я здесь не протяну. У меня самолет, мам…
— Ясно, — она оборачивается и сжимает зубы.
Хочет что-то сказать, но тут же замолкает. Я тоже молчу.
Да где же Соболев?..
Тишина звучит особо остро с каждым мгновением. И она вовсе не о том, что нам с мамой здорово вместе помолчать. Нет. Эта тишина о другом: просто нам нечего сказать. Друг другу. Даже после долгой разлуки…
Увы.
— Снова уезжаешь, значит? Так… ты с ним? — спрашивает она уже чуть спокойнее, чем пять минут назад.
Мажет коротким взглядом по приоткрытой двери.
— Нет, мы не вместе.
Вздрогнув, сжимаю ладони в кулаки.
Просто невозможно. Зачем мне перед ней оправдываться?
— Я в городе по работе, — тем не менее спокойно продолжаю. — Возвращаться сюда не собираюсь, меня моя жизнь полностью устраивает.
Мама удивляется:
— По работе?
— Да, я устроилась дизайнером в одну фирму. Московскую, — не без гордости сообщаю. — У меня объект здесь…
— Московская фирма, значит, объект… — впервые за сегодня улыбается мама. Кажется, наконец-то довольна. — Всегда знала, что ты у меня далеко пойдешь.
— Там ничего особенного, — тут же выдаю и машу рукой.
Неловкая похвала попадает точно в цель…
Прикусываю губу, потому что вдруг чувствую прилив ностальгии.
Мама, папа, наша семья…
Детство, школа…
Все разом.
Оказавшись в городе, я даже дышать старалась через раз, чтобы только не вспоминать.
— Я все равно рада за тебя, — неловко признается мама. — Рада, что ты смогла, Тая. И в Москве прижилась. Горжусь тобой. Переступила через младшего Соболева и пошла дальше…
— Переступила, — шепчу замороженными губами. — И пошла дальше…
Мама довольно кивает.
— Все-таки я все правильно сделала. Аборт был необходим…
— Ма-ма! — вскрикиваю.
Обмираю, потому что в дверном проеме замечаю Ваню.
Нет. Ну не-ет. Пожалуйста.
И без того темное небо внутри меня обваливается. Обваливается вместе с тем, как на больничный пол с треском падает высокий пластиковый стакан, разбрызгивая тяжелые, светлые капли. На выкрашенные стены, на Ванины брюки, уже испорченные Ириской, и на светло-синие бахилы…
Судя по сладковатому запаху, это был мой любимый шейк из «Ростикса». Ума не приложу, где Соболев его взял здесь, в больнице.
— Вань, — мотаю головой, пытаясь хоть что-нибудь сказать.
Мама, ни на секунду не смутившись, поправляет белоснежный воротник и качает головой.
— Ва-ня, пожалуйста, — успокаивающе произношу, обнимая плечи руками.